Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 90)

«Вот теперь ты действительно оскорбляешь мою мать! Как будто она стала бы оказывать помощь Кассию и Бруту! Нет, ты признал меня под этим именем, поскольку знал, что это правда. Но теперь ты стремишься перечеркнуть все и узурпировать мое наследие».

Октавиан, казалось, становился спокойнее, тогда как Цезарион, напротив, все сильнее горячился.

«Значит, ты признаешь это: ты намереваешься присвоить свое воображаемое римское наследие и ниспровергнуть римский закон! Для таких, как ты, есть достойные имена: самозванцы, узурпаторы и мятежники. По закону Рима я – сын Цезаря, и я наследую его имя и состояние. Только захватив Рим и уничтожив его сенат и судей, ты можешь сместить меня».

Мне показалось, он хотел сказать «низложить», но вовремя вспомнил, что это относится к царям, и спохватился.

«Это ты извращаешь закон и лишаешь меня того, что принадлежит мне по праву», – не унимался Цезарион.

Его стойкость вызывала у меня невольную гордость.

«Довольно! – Октавиан почти повысил голос. – Возвращайся в Египет. Скажи царице, чтобы она оставила пустые мечты о покорении Рима и освободила порабощенного ею триумвира Антония. Она одержима мечтой об империи, но здесь ей не править! И ты не сын Цезаря! Скажи все это и предупреди ее, чтобы держалась подальше от моей страны. Никогда больше не оскорбляй меня, являясь сюда таким образом! – Он огляделся по сторонам, глаза его сузились. – Что за жалкий маскарад!»

«Это твоя страна? – спросил Цезарион. – А я думал, что триумвир Антоний тоже может считать ее своим домом».

«Когда он будет готов расстаться со своей восточной жизнью, со своими наложницами, евнухами и пьяными оргиями, когда он захочет вновь стать римлянином, пусть возвращается».

«Боюсь, ты стал жертвой тобой же распускаемых слухов, триумвир, – сказал я. – Ведь это ты придумал наложниц, евнухов и оргии. Приезжай, погости у нас – и ты собственными глазами увидишь, какую жизнь ведет Антоний».

«Никогда!»

Он выглядел так, точно его пригласили в змеиное гнездо.

«Ты боишься, что восточная царица околдует тебя?»

Я не удержался от того, чтобы подколоть его, хотя дело было далеко не шуточное. Его выдумки получили самое широкое хождение.

«Проделать такое со мной не под силу даже ей, – заявил он. – А теперь убирайтесь. Я должен вернуться в Иллирию и не хочу, чтобы вы оставались здесь».

«Значит, ты оказал нам честь, проделав путь от границы ради этого неофициального визита? – осведомился я. – Такое длинное путешествие – ради такого короткого разговора!»

«Я сказал то, что нужно было сказать, и увидел то, что нужно было увидеть», – молвил он и повернулся, собравшись уйти.

«И твое путешествие, занявшее гораздо больше времени, оправдало себя? Ты получил ответы на свои вопросы?» – полюбопытствовал Цезарион.

«Vale, – сказал Октавиан. – Прощай. Я не горю желанием увидеть тебя снова».

Он перешагнул порог и исчез, словно растворился. Я подошел к двери и выглянул ему вслед, но увидел лишь темноту коридора.

«О боги! – воскликнул Цезарион, сам побледневший как призрак. – Не привиделось ли нам это?»

«Если и так, ты вел себя достойно и не оплошал перед этим „привидением“, – заверил его я. – Сам Цезарь не справился бы лучше. Ты показал себя истинным его сыном».

Именно так все и было – менее часа тому назад.

Твой верный врач, почти лишенный дара речи и потрясенный Олимпий

Я получила это письмо вскоре после того, как оно было написано – удача помогла ускорить почту. Жара по-прежнему удерживала Александрию в вялой бездеятельности, но послание встряхнуло меня так, словно я обнаженной оказалась на ледяном ветру.

Поначалу я стала нервно расхаживать по той самой комнате, где только что лениво валялась на кушетке без сил, не способная пошевелиться. Мысли, вертевшиеся в голове, были еще быстрее моих шагов. Октавиан! Октавиан внезапно налетел на моего сына, как хищная птица! Должно быть, он выслеживал его – или у него есть шпионы в каждом доме, на каждом углу. Но даже если так, откуда они узнали, кто такие Цезарион и Олимпий? Население Рима составляет почти миллион человек, причем большая их часть – бедняки, сосредоточенные в многолюдных муравейниках вроде Субуры. Никто их не считает, никто не обращает на них внимания. Как в такой ситуации два ничем не примечательных человека могли привлечь внимание самого Октавиана?

И то, как он появился и исчез… это почти сверхъестественно. Как мог его корабль в полный штиль так быстро доплыть до Италии? Как мог он пробраться в Рим незамеченным?

А ведь для такого человека тайное убийство не составит ни малейшего затруднения. Не грозит ли опасность самой жизни Цезариона? Я перечитала зловещие строки: «Я должен вернуться в Иллирию и не хочу, чтобы вы оставались здесь».

Если Олимпий и Цезарион не отреагировали немедленно, не пошлет ли он своих приспешников устранить их?

– Антоний!

Я поспешила в его покои, сжимая письмо и рассчитывая застать его за рабочим столом, над бумагами. Однако, хотя стол был завален свитками и донесениями, Антония в комнате не было. Я нашла его в одном из маленьких смежных помещений спящим на кушетке. Одна его нога свисала на пол, другая покоилась на подушке. Слуга обмахивал его опахалом, колебля нагретый воздух.

– Проснись! – воскликнула я и стала трясти его за плечи.

Я не могла ждать. Мне нужно было поделиться с ним страшным известием немедленно. Слугу с опахалом я отослала прочь.

Антоний что-то пробормотал и с трудом разлепил веки, пытаясь очнуться. Дневной сон иногда бывает очень глубоким.

«Ну, просыпайся скорее! – мысленно взывала к нему я. – Ты нужен мне позарез!»

Я хотела, чтобы он прочел письмо и в своей обычной невозмутимой манере убедил меня в том, что ничего страшного в нем не содержится, что я пугаю сама себя понапрасну. Порой я придавала чему-либо большее значение, нежели оно того стоило. Как правило, это раздражало, но сейчас я была бы счастлива ошибиться.

– Что случилось? – наконец пробормотал он.

Язык его еще заплетался, глаза оставались затуманенными. Он потер их.

– Пришло письмо. Ужасное письмо!

Я сунула свиток ему в руки, прежде чем он успел перейти в сидячее положение. Антоний смотрел то на меня, то на письмо, ничего не понимая.

– Ну, читай же! Читай.

Он спустил ноги на пол, нетвердой рукой поднес послание к глазам и вчитался. Я внимательно следила за выражением его лица. На нем не отразилось ничего.

Потом его взгляд вернулся к началу, и он перечитал письмо, уже окончательно проснувшись. Теперь на его лице появилось нечто среднее между отвращением и попыткой приободриться.

– Прости! – только и сказал Антоний, уронив письмо на кушетку.

Одним лишь словом ему удалось передать и сожаление, и глубокое понимание того, с чем мы столкнулись.

Я обняла Антония и уткнулась лицом в его плечо, радуясь ощущению его надежности. Я хотела, чтобы это успокоило меня, раз не помогли слова. Потом я вдруг расплакалась у него на груди, как дитя. Сотрясаясь от рыданий, я прижималась к нему, радуясь тому, что составляет основу супружеских уз: вот человек, к которому можно прижаться, когда все остальное против тебя. Одно прикосновение к нему приносит облегчение. В те мгновения, когда мы плачем и боремся с кошмарами, как дети, этот взрослый человек оказывается рядом, чтобы утереть нам слезы.

Я насквозь промочила плечо его туники и, только когда рыдания затихли, виновато потеребила ткань.

– Ну вот, испортила хорошую вещь, – сказала я, чувствуя себя глупо.

Золотые нити оказались перекручены там, где я цеплялась за них, а слезы высыхали и проступали белой солью.

– Ничего страшного, – отозвался Антоний. – Для хорошей цели.

Он откинул мои мокрые спутанные волосы назад от шеи и горла, где они приклеились к коже, и разгладил их. Точно так же я поступала с детьми. И точно так же, как с детьми, он спросил у меня, не хочу ли я сладкого.

– Скушай что-нибудь.

Он потянулся к блюду с фигами, и я невольно рассмеялась:

– Спасибо, не хочу.

Антоний убрал руку от блюда и положил ее мне на плечо.

– Кажется, я еще не видел, чтобы ты плакала, – промолвил он больше для себя, чем для меня.

– Я стараюсь никогда не плакать, – ответила я. – Во всяком случае, в чьем-либо присутствии. Это недостойно царственных особ.

– Значит, ты наконец стала доверять мне, – заметил он.

Он был прав. Порой в присутствии Антония я позволяла себе расслабиться, как ни с кем другим. А теперь совсем перестала от него отгораживаться.

– Да, я научилась доверять тебе, – призналась я.

– Ты словно дикий зверек, который долго привыкает есть с руки, – сказал он. – И все еще готова укусить, если я вдруг сделаю неверное движение.

– Уже нет, – возразила я, вытирая слезы. И это была правда – об укусах не могло быть и речи. Мы составляли единое целое.

– Это радует мое сердце, – сказал он, крепче сжимая руку вокруг меня. – Теперь, моя дорогая, о письме: да, оно внушает тревогу. Но одновременно многое упрощает.

– Что ты имеешь в виду?

– Октавиан в кои-то веки предпринял однозначные действия, – пояснил Антоний. – Он раскрылся: высказался открыто и о своем амбициозном желании быть цезарем, и о том, что не намерен терпеть соперников. А заодно раскрыл, кого он считает своим соперником. Не меня. Не тебя. А Цезариона.