У меня чуть не закралось подозрение, что на самом деле Октавиан хочет, чтобы она осталась. Она рушит твою репутацию, выставляя себя мученицей, хранящей верность неверному мужу, самоотверженно воспитывающей его детей – причем не только своих, но даже Антилла, сына своей предшественницы, – и устраивая в доме приемы для друзей-сенаторов. Во всяком случае, это прекрасный способ лишний раз очернить безнравственного императора Антония, противопоставив оного добродетельной супруге.
А еще поговаривают – тоже вокруг фонтанов, многие из которых установлены благодаря щедрости Агриппы, – что Октавиан и его партия улучшают жизнь простых римлян, тогда как их безответственный соправитель проматывает деньги на Востоке, со всеми своими золотыми ночными горшками. (Эта деталь, несомненно, притягивает мысли людей. Есть у тебя такой горшок? Я не помню.) Еще здесь болтают об усыпанных драгоценными камнями письменных столах, тронах и евнухах. Они сплетничают о царице как о колдунье, жадной до мужчин, чья единственная цель – заманивать в свои сети благородных римлян. В их речах ты предстаешь паучихой, что сидит посреди сети из золотых нитей, унизанных драгоценностями, и ловит в нее каждого римского полководца, безрассудно отправляющегося в твои края. О браке, законном или незаконном, разговоров не ведут. Равно как о Парфии или Армении.
Рад сообщить, что Цезарион достиг больших успехов в латыни: во всяком случае, с уличными торговцами едой, жестянщиками и сапожниками он торгуется не хуже местного уроженца. А еще он за последние несколько недель сильно вытянулся, и ему понадобилась новая одежда. Он ее с удовольствием носит. Мне смотреть на него забавно, но в римском одеянии он совершенно не привлекает к себе внимания, да и сам чувствует себя так, будто всю жизнь носил это платье.
Методику восстановления носа я опишу тебе при встрече: она весьма своеобразна.
И пусть она никогда тебе не понадобится!
Твой преданный и весьма занятый Олимпий
Читать эти строки было для меня даже тяжелее, чем вдыхать жаркий, удушливый воздух дворца. Опять Октавия! Да, Олимпий прав – в умелых руках она представляет собой идеальное оружие. Чем более она добродетельна, тем безнравственнее выглядит Антоний, не сумевший оценить этот образец женского начала.
Я с отвращением отбросила письмо, но увы – никакой возможности повлиять на ситуацию у меня не имелось.
Я удалилась в «охлажденную» комнату. Метод, предложенный Вималой, действовал: когда слабый ветерок дул сквозь влажную капающую завесу, становилось прохладнее. Приходя сюда, я испытывала такое облегчение, что скоро распорядилась установить подобные устройства и в других помещениях.
Налив немного духов на носовой платок, я протерла лоб. Этот аромат – сочетание черного гиацинта и фиалки – всегда помогал мне прояснить мысли. Надлежало решить, показывать ли Антонию письмо. Какой от этого прок? Разве что ему захочется вернуться в Рим. Нет, не нужно. Я положила письмо туда, где он его не увидит.
Царица!
Моя рука еще дрожит, и я едва могу писать эти строки. Но у меня нет выхода; только написав, я могу успокоиться и расставить все по местам. Следует ли мне рассказать тебе все сразу, с конца или по порядку? По порядку, я думаю. Чтобы восстановить порядок, нужно установить порядок.
Так вот. Был прекрасный летний вечер вроде тех, какие у нас дома бывают практически всегда. Отшумели Ludi Apollinares, прошло празднование дней божественного Юлия, толпы схлынули, и город стал возвращаться к нормальному, повседневному ритму жизни. С окончанием праздника всегда чувствуется некое облегчение, вот и теперь и владельцы лавок, и обычные люди пребывали в приподнятом настроении. Болтались по улицам, заходили в таверны, прогуливались у реки или в общественных садах. Когда мы с Цезарионом поднялись по ступенькам к нашему жилью, расположенному на третьем этаже, я чувствовал себя немного виноватым из-за того, что лишал мальчика тех развлечений, какими его манит улица. Но поскольку я обещал оберегать твоего драгоценного сына от всего сомнительного, мы послушно потащились наверх, где нас ждали лишь среднего качества вино, перезрелые фрукты и скучные книги. Снаружи было довольно светло, а в комнатах уже темнело, и я зажег три масляные лампы, включая лампу Секста (странно, как запоминаются эти подробности), и настроился на тихий, спокойный вечер. Мне нужно было свериться с несколькими медицинскими трактатами, а Цезарион собирался практиковаться в латинских склонениях. Это такое же развлечение, как прогулка по кладбищу, а по правде, так и меньшее, поскольку на встречу с духами рассчитывать не приходилось.
И вот, когда мы сидели там в полумраке, я услышал стук в дверь и небрежно сказал: «Войдите».
Когда живешь в таком человеческом муравейнике, поневоле знакомишься с соседями, так что я хорошо знал мясника Гая, пекаря Мака и Зевсу ведомо скольких еще. Но когда я поднял голову и увидел входящего – чуть не обратился в камень.
То был Октавиан.
Я узнал его сразу. Кто еще мог выглядеть, как все его статуи? Точнее – подобно статуям, ибо ваятели всегда идеализируют черты человека, а подлинный облик отличается от идеала. Хотя, должен признать, что он красив, и скульпторам удалось передать его индивидуальные черты: маленькие, низко посаженные уши и треугольное лицо. Вот так я его узнал.
Я не мог вымолвить ни слова – что, как ты знаешь, мне несвойственно.
«Добрый вечер, Олимпий», – сказал он, совсем лишив меня дара речи.
Потом он повернулся к уставившемуся на него Цезариону и лишь кивнул, не назвав никак, а комнату обвел презрительным взглядом, как бы говоря: ну, и что вам дала ваша нелепая маскировка?
И эти глаза… прозрачные, серовато-голубые, совершенно лишенные эмоций. Я никогда ни у кого не видел таких глаз, даже у мертвых солдат! Даже их взгляды не обладают такой пустотой, за которой, однако, кроется удивительная наблюдательность.
«Добрый вечер, триумвир, – услышал я невесть откуда взявшиеся собственные слова. – Действительно, славный вечер, не так ли? Что привело тебя сюда? Я думал, у тебя дела в Иллирии».
Достаточно ли спокойно я говорил? Я надеялся не уступить ему в выдержке и, может быть, пробить брешь в его невозмутимости. Пусть не думает, что его появление для меня – полная неожиданность.
«Тебе было трудно нас найти?»
«Ничуть». – Он изобразил улыбку.
«Что ж, говорят, твоя шпионская система хороша. Я полагаю, она нужна тебе – так много врагов».
Цезарион поднялся на ноги. Мне приятно сообщить, что ростом он почти с «сына бога». Но ведь он тоже сын бога. Ох уж эта компания небожителей!
Октавиан повернулся к нему с той же фальшивой улыбкой.
«Добро пожаловать в Рим, царевич, – сказал он. – Прошло немало времени – лет девять или десять, пожалуй, – с тех пор, как я видел тебя. Тебе следовало известить меня, чтобы я принял тебя официально».
«Мы не хотели беспокоить тебя, триумвир, поскольку ты сражался с врагами Рима, – промолвил в ответ Цезарион, поразив меня тем, как быстро он нашелся. – Это означало бы навязываться».
«Вздор! – воскликнул Октавиан. – Такими мыслями ты оскорбляешь меня».
«Никакого оскорбления в моих словах нет, триумвир», – возразил Цезарион.
Они уставились друг на друга с нескрываемым любопытством.
Наконец Октавиан нарушил молчание.
«Но ты все же оскорбил меня тем, что тайком прибыл в мой город, используя мое родовое имя. А также утверждением, будто ты сын моего отца».
Он вперил взгляд в медальон с эмблемой Цезаря, который был отчетливо виден на шее мальчика.
«Рим – не твой город, и сам Цезарь разрешил мне использовать его имя. Кроме того, он тебе не отец, а лишь двоюродный дядя», – ответил Цезарион.
«Двоюродный дядя по рождению, отец по усыновлению, – указал Октавиан. – По крайней мере, в наших жилах одна кровь – кровь Юлиев. Чего не скажешь о тебе. Все знают, что ты бастард, родившийся от неизвестного отца. Если царица говорила иначе, она оказала тебе дурную услугу».
«Теперь ты оскорбляешь мою мать! – яростно вскричал Цезарион. – Она никогда не лжет».
«Она солгала Цезарю, притворившись, будто носит его ребенка. Все знали, что он не способен стать отцом».
«Прошу прощения, триумвир, – вмешался я, – но, как врач, я должен не согласиться с тобой. У Цезаря была дочь Юлия».
«Да, родившаяся за тридцать лет до этого… мальчика».
«И что это доказывает? Может быть, его жены страдали бесплодием?»
«Все три?»
«У Корнелии была Юлия, а что касается двух остальных – с Помпеей он развелся по подозрению в измене, а Кальпурния практически не жила с ним вместе. – Уж в таких делах я, разумеется, разбирался получше Октавиана. – Кроме того, не нужно выставлять Цезаря простаком, которого легко провести. Уж он-то знал, где был, когда…»
Я осекся, потому что стеснялся говорить такие вещи в присутствии мальчика!
Октавиан фыркнул. Его тонкие ноздри слегка затрепетали.
«Я приказываю тебе перестать использовать имя Цезаря, – произнес он холодно. – Ты не имеешь никакого юридического права на него».
«Тогда почему же ты восемь лет назад именно под этим именем признал меня соправителем моей матери?» – спросил Цезарион, обнаружив юридические познания.
На миг ему удалось поколебать Октавиана.
«Это сделал не я, но триумвиры Антоний и Лепид. Они настояли на этом, как на уступке царице Египта, чтобы предотвратить отправку ее кораблей в Азию, на помощь убийцам».
