Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 114)
А вот Антоний, похоже, пребывал относительно всего этого в счастливом неведении. Когда мы, приветствуемые толпой, двигались по широкой улице, он как будто не заметил статуи Октавии в виде богини Афины и стелы с надписью, где она именовалась «богиней благодеяний». Мне от этого зрелища сделалось не по себе. Я схватила его за руку и спросила вполголоса:
– Видишь?
Он завертел головой:
– Что?
– Ту надпись!
Я не хотела указывать на нее, чтобы меня не увидели другие.
– Какую надпись?
Но к тому времени мы уже проехали мимо, и я отпустила его руку:
– Да так, ерунда.
Но для меня это была не ерунда, и я твердо решила добиться его официального развода с ней. Безотлагательно.
Во время наших встреч с сенаторами и военачальниками эта тема иногда деликатно затрагивалась, но обсуждалась не в том аспекте. Антонию намекали, что разрыв с Октавианом – дело поправимое, раз Антоний все еще был женат на его сестре. Агенобарб явно считал, что ему не мешало бы вернуться к жене и таким образом избежать войны. Однако даже он не осмеливался говорить открыто – по крайней мере, в моем присутствии.
Я больше не могла этого слышать. На протяжении пяти лет – пяти лет! – я соглашалась со всеми политическими доводами относительно мудрости сохранения официальных уз с Октавией. Я удовлетворялась отговорками Антония, ссылками на беременность Октавии, ее материнство, на то, что ее можно использовать как оружие против него, на ее тонкие чувства.
Но теперь мое терпение иссякло, и ни один из аргументов больше не действовал. Они утратили новизну, стали восприниматься как пустые отговорки и вдребезги разбивались о мою досаду: каково мне чуть ли не на каждом шагу встречать на улицах города напоминания о сопернице?
Нас разместили в… нет, не во дворце, поскольку у греков нет царей, но в здании, вполне достойном так называться. Я заметила, что там, где нет царей, богатые граждане живут не хуже настоящих монархов и вместо одного дворца стоят целые дюжины.
Антоний с чрезвычайно довольным видом обошел нашу просторную спальню, словно измеряя ее шагами. При этом он был одет в то, что я называла «нарядом восточного владыки»: просторный халат с широкими рукавами, расшитый золотой нитью и жемчугом. Богато изукрашенные туфли шлепали по полу.
Мне пришло в голову, что от этого наряда лучше отказаться – ведь он станет лишним наглядным подтверждением сплетен о «нездоровом пристрастии к восточной роскоши». Но я решила попридержать свое мнение при себе. Не стоило досаждать Антонию мелочами, когда предстоял разговор на куда более серьезную тему.
Из нашего окна открывался вид на Акрополь, увенчанный Парфеноном, и полная луна оживляла его неподвижную белизну. Антоний остановился и устремил взгляд в окно.
Я встала рядом с ним. Наконец-то я вижу легендарный Парфенон… всю свою жизнь я видела из окна белый Александрийский маяк, и теперь еще одно беломраморное чудо предстало перед моими глазами. Но тут перед моим мысленным взором явился образ Антония, скачущего по этим самым склонам в обличье бога Вакха на одном из буйных празднеств, происходивших здесь несколько лет назад. И еще – Антоний при «обручении» с богиней Афиной на ежегодной церемонии в Парфеноне. Этот город был его городом в той степени, в какой он никогда не станет моим. Я здесь всего лишь гостья, причем незваная.
Мне не хотелось портить эстетическое впечатление упоминанием об Октавии, и я молчала, пока Антоний любовался Парфеноном. Но когда он обернулся…
– Антоний, время пришло, – промолвила я.
Я надеялась, что мой голос звучит убедительно, но мягко, без излишней резкости. Но как только у меня вырвались эти слова, я мысленно выругала себя за излишнюю прямоту. Следовало действовать тонко. Но чувства мои были слишком сильны, чтобы их замаскировать.
Он смотрел на меня выжидающе – явно решил, что я придумала какое-то новое развлечение или распорядилась доставить нам лучшие афинские лакомства.
– Да?
Я взяла его за руку, положила голову ему на плечо и прошептала:
– Ты должен развестись с Октавией.
– Что? – Он нахмурился и развернул меня к себе лицом. – Что на тебя нашло? Почему?
«Потому что я не могу терпеть это больше. Я не хочу пребывать в столь двусмысленном положении на глазах у целого мира, не могу делить тебя с Октавией. К тому же впереди война, а накануне войны необходимо прояснить и упорядочить все дела и отдать все долги».
Я застенчиво опустила глаза:
– Потому что ты и так слишком долго откладывал. Это смущает наших друзей и союзников. Это служит помехой нашему делу.
Ну вот, высказалась. Не знаю, убедительно ли это для него.
– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – упрямо гнул свое Антоний.
Значит, разговор предстоит трудный. Противно, досадно, но отступать некуда.
– Твой брак был сугубо политическим, предназначенным для того, чтобы объединить тебя и Октавиана. Но эта цель не достигнута. Вы на грани войны. Триумвират приказал долго жить. Браки, заключенные в политических целях, расторгаются в связи с изменением политической ситуации. Так принято в Риме, не правда ли? Сам Октавиан избавлялся от подобных связей. Он роднился с Секстом и с тобой – помнишь брак с Клавдией и обручение маленькой Юлии с твоим Антиллом? Все сломалось за секунду. Только
– Он по-прежнему помогает делу, – сказал он.
– Какому делу?
Я отметила, как взвился мой голос.
– Для некоторых римлян он является оправданием поддержки моего дела. Пока мой брак с Октавией не расторгнут, он делает ложью попытки Октавиана выставить меня неримлянином.
– Пока он не расторгнут, он делает ложью твою жизнь со мной! – вырвалось у меня.
Вся осторожность и сдержанность рассеялись, и в первый раз за мою жизнь я повела себя всецело и полностью как женщина, не руководствуясь никакими другими соображениями.
Я схватила его за руку:
– Пять лет я терпела это! Больше не могу! – У меня вырвались судорожные рыдания. – Ты не желал терпеть память о мертвом Цезаре, ты даже не позволял мне носить его фамильный медальон – каково мне, по-твоему, знать, что ты женат на живой женщине? Я ненавижу ее! Я ненавижу ее!
Что я наделала? Эти три слова сорвались с моих уст, и они вечно останутся в памяти Антония. Их уже не вернуть. Я зарыдала еще сильнее – от стыда за то, что не сумела сдержаться.
Антоний опустился на колени, обнимая меня.
– Ну что ты, не плачь! – просто сказал он. – Ладно, я разведусь.
Сказал он это так, словно никаких других соображений и не требовалось.
Неужели все так легко? Я была настолько поражена, что перестала плакать.
– Правда?
– Честное слово, – заверил меня Антоний. – Завтра, если это тебя устроит. – Он протянул руку и коснулся моих волос. – Боюсь, сейчас уже слишком поздно, чтобы послать за писцом.
На лице его появилась улыбка.
Теперь его опасения вдруг перешли ко мне. Я поняла, что это будет воспринято в стане Октавиана как провокация и станет последним шагом на пути к открытым военным действиям. Однако, так или иначе, с изжившим себя ненавистным браком пора покончить.
– Значит, завтра.
Я кивнула. Завтра положим этому конец.
– А сейчас, моя дорогая, уже поздно, – ласково сказал Антоний.
Он повел меня к мягкой и пышной кровати с перинами, грудами богатых простыней и подушками с пахучими травами. Но в ту ночь эта роскошь меня не воодушевляла. Я очень, очень устала, и все вокруг казалось чужим. Мне хотелось спокойно спать рядом с Антонием, пока он не устранит основную причину этого неприятного ощущения. Пусть сегодня будет последний день, когда в нашей жизни присутствует Октавия.
Письмо о разводе было продиктовано на следующее утро и к полудню покинуло «дворец». Вечером назначили обед и совещание, на котором Антоний планировал объявить о своем решении. Такого рода собрания, совмещавшиеся с пирами, мы проводили регулярно, но в тот день было первое совещание в Афинах.
Жизнь в изгнании нелегка, и я начала проникаться сочувствием к сенаторам. Они покинули Рим почти три месяца назад, бежали второпях, а теперь вынуждены жить в качестве загостившихся беженцев – до того дня, когда смогут без риска для жизни вернуться в Рим. Учитывая столь печальное положение, они держались довольно прилично. Конечно, их хорошо кормили и хорошо разместили – за мой счет. Но время шло, они маялись от безделья, не находя себе места, и проявляли беспокойство. Я надеялась, что Афины развлекут этих людей, ибо им предстояло долгое ожидание, поскольку в этом году война явно не начнется. Октавиан не предпринял никаких шагов по сбору своих сил, а ведь ему еще нужно было их переправить.
А вот мы обладали огромным преимуществом: имели все под рукой и могли развернуть войска навстречу противнику в любой момент. Нашу гордость составляли командиры: сухопутные – Канидий, Планк и Титий, морские – Агенобарб и Соссий. Оба смещенных консула заняли места на палубах боевых кораблей.
Когда все поели и разомлели от великолепного угощения и вина, которое продолжали разливать, Антоний поднял чашу.
– Приветствую вас в Афинах, верные друзья! – молвил он. – Надеюсь, о летних днях, проведенных здесь, у вас останутся самые лучшие воспоминания. Но сейчас еще многое следует решить. Например, определить лучшее место для зимнего лагеря, раз нам предстоит ждать.