Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 99)

Время шло, и измерить его было невозможно, кроме как тем, сколько раз мы отдавались друг другу, и тем, как мы это делали. И не потому, что мы искали изобретательности в любви, а потому, что просто не было идеального варианта выразить в полной мере то, что мы чувствовали. Даже если наслаждение накрывало нас с головой, все равно казалось, что этого мало.

Ночь близилась к концу, масло в лампе выгорело, Поппея мирно спала, свесив руку с кровати. Я тихо встал и подошел к открытому окну. Месяц смотрел прямо в комнату, заливая ее чистейшим белым светом. Я видел все в мельчайших деталях – ее сандалии, мою тунику, трехногий бронзовый стол. Днем неброская, инкрустация из слоновой кости на ножках кушетки сейчас сияла белым. Я обернулся: даже резкий свет не мог испортить красоту Поппеи, он лишь делал ее похожей на прекраснейшую мраморную статую.

На следующий день мы решили прогуляться по верхней части виллы и с высоты осмотреть новые постройки, тянувшиеся вдоль всего берега.

Люди прогуливались по колоннадам и садам, останавливались возле фонтанов.

– Все как я и хотел, – сказал я. – Это пространство должно быть открыто для людей. Это – мой дар горожанам.

Сады в верхней части виллы значительно разрослись с тех пор, как я гулял там мальчишкой. Теперь они занимали широкое место, где обитали не только розы, но и дельфиниумы, ирисы и маки, и, конечно же, здесь были увитые виноградом беседки. В центре розария пышно цвели пионы, я сорвал несколько цветов для Поппеи, а один вплел ей в волосы, хотя ей это не понравилось. Раздвигая стебли пионов, я вдруг увидел узорчатый панцирь черепахи, которая отдыхала в теньке.

– Нет, не может быть! – Я взял черепаху и перевернул.

И точно – на брюшном щите было вырезано: «Отец отечества».

– Это черепаха Августа!

– О чем ты? – не поняла Поппея. – Это самая обычная черепаха.

– Нет, во-первых, это – самец, и он очень старый. Я видел его, когда сам еще был мальчишкой. Тогда садовник мне рассказал, будто бы эту надпись вырезали в тот самый день, когда на виллу прибыли представители сената и сообщили Августу, что ему присвоен титул Отца отечества. Не скажу, что мне тогда понравилась эта история, да и черепаха тоже. Я устал от Августа, мне казалось, что он повсюду меня преследует, вот даже в саду появился, прикинувшись черепахой. А сейчас я рад встрече с этим стариканом.

– А я рада, что ты преодолел враждебность по отношению к Августу.

– Он перестал меня злить, когда я понял, что не обязан ему подражать или соответствовать. Кроме того, мне предложили тот же титул, и я от него отказался.

Чудесные мирные дни в Антиуме мы занимали тем, что следили за окончанием строительных работ. Вернее, строительство уже закончилось, и дело было за художниками, которые прибыли на виллу, чтобы «нанести финальные мазки». Люди приходили полюбоваться их работой и целыми группами осматривали залы в новых домах. А еще я показал Поппее храм Фортуны и бухту, где в свое время высадился на берег Асканий.

– В детстве у меня все это вызывало восторг и трепет, – поделился я.

Мы со стороны наблюдали, как люди по очереди подходят к статуе богини, чтобы получить свой жетон. Так и я когда-то вытащил из шкатулки предсказание, которое определило мою дальнейшую жизнь.

– Счастливые моменты твоего детства. – Поппея взяла меня за руку. – Но было ли у тебя детство? Хоть кто-то из императорской семьи может сказать, что когда-то был по-настоящему юным?

– В то время я был более всего близок к обычному мальчишке, – ответил я. – Меня не прочили в императоры. Я был одним из нескольких потомков Августа, да и то по женской линии.

И где теперь остальные потомки? Исчезли, стали жертвами безжалостной обрезки родового дерева императора. Я лично – хоть и на расстоянии – орудовал садовыми ножницами. И теперь, кроме меня, никого не осталось.

– Но твоя мать планировала твое будущее, – сказала Поппея.

К стоящей у воды статуе Энея подошла группа людей. Они переговаривались, а один мужчина – определенно главный в компании – о чем-то им всем вещал, периодически указывая на статую. Наверняка что-то о Троянской войне. Самый непослушный из детей попытался прыгнуть в воду у основания статуи. Мы с Поппеей рассмеялись.

– Да, у нее были амбициозные планы, – сказал я. – Амбициозные и дерзкие.

– И она их воплотила.

– Она умела плести интриги, в этом ей не было равных.

Если не считать меня. Ученик превзошел своего учителя. Но мне больше не хотелось об этом думать.

– Императорская ветвь заканчивается на мне. Мы должны подарить ей новые листья. Здоровые листья, которые станут продолжением нашей династии, – я указал на статую, – династии Юлиев-Клавдиев.

– Тогда к полудню нам следует вернуться на виллу и поработать над этим проектом, – рассмеялась Поппея и прижалась ко мне всем телом.

Здесь, в Антиуме, я смог сконцентрироваться на эпосе о Троянской войне. Возможно, этому способствовал сам отъезд из Рима или к творчеству располагали плеск волн и запах моря. Или же воспоминания о том, как я мальчишкой бродил по вилле, лазил по скалам, слушал рассказы Аникета и Берилла и с восторгом наблюдал за расширением границ своего мира, послужили толчком к возобновлению работы над старой историей.

Троянская война… Первую часть я уже закончил. Начальные главы были посвящены тому, как семья Париса заново открывает его для себя. Это происходит, когда в борцовском поединке он побеждает Гектора. Сцена доставила мне особое удовольствие. В «Илиаде» Парис представлен мечтательным, по сути никчемным и безответственным юношей. Но мой Парис был сильнее Гектора, восхваляемого всеми воина. То, что ценил и воспевал Гомер, оставляло меня равнодушным. Париса боги не обделили, я собирался воздать ему хвалу. Он говорил что-то вроде: «Не стоит отказываться от бесценных даров богов, даже если это не то, что мы желали бы получить». У Гомера своя версия Троянской войны, и в ней он недооценивает Париса, зато я в своей «Трое» отдам ему должное. Почему мечтатель не может быть великим воином?

Однако после смерти дочери я понял, что меня больше притягивают последние дни Трои, конец всего – суровый лик непреклонной судьбы, предвестие гибели. И теперь, как никогда прежде, меня преследовали картины ужасов, происходивших во время падения Трои, – убийства, разрушения, пожары.

Сидя за рабочим столом, я отложил в сторону начальные части своей рукописи и перешел сразу к последней ночи Трои. Когда чувствуешь потребность о чем-то написать, надо ей подчиниться, а все остальное оставить на потом.

Я приступил к работе на рассвете и настолько погрузился в те далекие события, что оторвался от поэмы лишь на закате. Вернувшись к ней снова, строчил как одержимый при свете лампы. Я был там, я действительно там был. А когда последний камень упал на землю и Трою охватил огонь, во мне ничего, кроме скорби, не осталось. Я отнял руки, и лист свернулся передо мной на столе. Я сказал все, что мог, теперь на меня накатила тоска. Все кончено. Я никогда не напишу эту сцену снова. Троя погибла.

– Ты хочешь выступить на фестивале драмы? – спросила, подойдя ко мне, Поппея.

Я уснул прямо за столом, положив голову на рукопись. Я поднялся и зажмурился от яркого солнца.

– Фестиваль драмы?

Тряхнул головой: в ушах еще стояли крики и стоны погибающей Трои, но они становились все слабее.

– В честь открытия твоего нового театра! Он состоится через три дня, в полнолуние, и будет посвящен Диане.

– О…

Я смотрел на свою рукопись и не мог понять, готов ли представить ее публике. В глубине души я еще не хотел с ней расставаться. Но будет очень уместно, если я, как покровитель театра, открою сцену своим выступлением.

– Возможно, – сказал я.

Поппея проявила столько терпения, когда я, забыв обо всем, отдался написанию своей «Трои», что я решил заказать для нее подарок, который символизировал бы мою безмерную благодарность за ее понимание. Она действительно умела приметить, когда человек одержим идеей, и благородно отходила в сторону, чтобы не мешать. Это большая редкость.

И я пригласил купца из Индии, чтобы обсудить, какое ожерелье лучше преподнести в дар Поппее. Конечно, оно должно быть уникальным, для Рима уж точно.

– У нас в Индии ювелиры делают особые ожерелья, завязывая дизайн на астрологии, – сказал купец.

Рим вел оживленную торговлю с Индией, так что город наводнили товары, которые еще не так давно были большой редкостью.

– Мы называем такие – ожерелье девяти камней. На нашем языке название звучит иначе, но это точный перевод на латинский. Каждый камень в ожерелье – они должны быть идеальными, никаких изъянов – символизирует небесное тело. Мы верим: когда эти камни оказываются вместе, точно планеты в небесах, происходит что-то сродни магии.

Это меня заинтересовало.

– Какие именно камни?

– В таком ожерелье рубин символизирует Солнце, и он должен быть расположен в самом центре, раз уж солнце занимает центральное место в небесах. Жемчуг – это Луна, гессонит – растущая Луна, а «кошачий глаз» – убывающая. Красный коралл – Марс, изумруд – Меркурий, желтый сапфир – Юпитер, алмаз – Венера и голубой сапфир – Сатурн.

– Солнце должно быть в центре, а остальные камни можно расположить по своему желанию? – спросил я.

Идеальные камни дорого мне обойдутся, но так тому и быть.