Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 88)

– Обвиняемый Павел из Тарса, также известный как Савл, – объявил секретарь и указал на пустующий стул.

Павел сел так, будто предложение было для него чем-то вроде привилегии. Впрочем, возможно, так и было, ведь он целых два года ждал возможности занять это место. Нет, четыре, если добавить к ожиданию в Риме два года заключения в Кесарии. Однако, глядя на него, я бы не сказал, что он зол и ждет не дождется приглашения выступить с гневной речью о том, как с ним несправедливо обошлись.

– Я благодарен за позволение говорить с тобой, цезарь, – сказал Павел, мельком глянув на Галлиона.

Голос у него был слабый и тонкий. Я даже удивился: как с таким голосом он завоевал известность своими проповедями? Просто невозможно было представить его в одном ряду с римскими или греческими ораторами.

– Я редко лично участвую в слушаниях, но твое дело выбрал. Августа тоже им заинтересовалась и решила присутствовать. – Я указал на Поппею, которая во все глаза смотрела на Павла, затем на бумаги, касающиеся дела. – А теперь расскажи, в чем тебя обвинили и почему ты подал апелляцию, настаивая на разбирательстве в Риме. Хочу выслушать твою версию.

Павел оживился, его темные глаза заблестели, он явно был рад воспользоваться такой возможностью.

– Меня интересуют только правовые аспекты, основы своей религии оставь при себе, – предупредил я.

– Это трудно разделить, цезарь, слишком уж они переплелись. Но я попробую. Я неустанно странствовал по Востоку во имя моей веры, во имя истины, которая открылась мне двадцать пять лет назад…

В год моего рождения. У меня мурашки пробежали по коже, но я быстро взял себя в руки. Что здесь такого? В тот год многое случилось.

– Объяснять, что есть истина, не обязательно, просто поведай, что побудило тебя перейти к действиям.

– Я стремился исправить ошибки моей наследной религии, иудаизма. А так как еврейские общины и синагоги распространены по всему Востоку, я и отправился проповедовать в те края. Одни слушали и уверовали, но другие оскорблялись и пытались причинить мне вред. Это случалось снова и снова: в Антиохии, в Иконионе, в Листре, в Филиппах и в Иерусалиме.

– А ты упорный парень, – рассмеялся я. – Тебя встречают враждебно, но тебе и в голову не приходит пойти другой дорогой.

– Я не мог свернуть с пути, не мог позволить братьям моим погибнуть в их слепоте.

Я почувствовал, как напряглась Поппея, и, чтобы как-то ее успокоить, слегка погладил по руке.

– У меня здесь свидетель – тот, кто своими глазами наблюдал за беспорядками в Коринфе. Проконсул Галлион, тебе слово.

Галлион встал со стула:

– Я помню тебя, хорошо помню. Это тебя евреи привели ко мне и заявили, что ты поносишь их бога или вроде того. Как будто я мог быть судьей в вопросах веры! Я так им и сказал, мол, это их внутреннее дело и пусть разбираются сами. Я остановил суд, ты ни единого слова в свою защиту сказать не успел. – Галлион повернулся ко мне. – Ни ему, ни мне не было нужды выслушивать их обвинения.

– И что произошло потом? – спросил я, хотя уже начал догадываться, что именно произошло, после того как проконсул приказал солдатам вывести иудеев из суда.

– Я… я не помню, – ответил Галлион.

– А я помню, – сказал Павел, и голос его зазвучал увереннее. – Проконсул Галлион отпустил меня, но толпа тут же набросилась на Сосфена, начальника синагоги, который проявлял интерес к моей проповеди; они избили его до полусмерти перед судилищем, прямо на глазах у Галлиона.

– И как же ты поступил, Галлион? – спросил я.

– Я… не стал вмешиваться.

– То есть ты, будучи представителем верховной власти Рима в Коринфе, позволил им бичевать невиновного человека прямо перед судом, символом справедливости?

– Я… побоялся вмешиваться.

– Ты не побоялся, – сказал Павел, – тебе было все равно.

– Кто здесь обвиняемый? – возмущенно спросил Галлион. – Мы проверяем истинность его показаний, а не моих.

– Возможно, следовало бы поменять вас местами, – заметил я. – Ты можешь идти, Галлион. К тебе больше нет вопросов… пока.

Галлион встал, бросил злой взгляд на Павла и вышел из зала с гордо поднятой головой.

– Итак, насколько я понял, во что бы ты там ни верил, тебя не остановят ни ветер, ни огонь, ни вода, – сказал я Павлу.

– Вода! – рассмеялся Павел. – Я трижды попадал в кораблекрушения, и в последний раз на пути сюда, в Рим. Что же до ветра и огня… Мне знаком один огонь – он воспламенил души первых уверовавших спустя десять дней после того, как тот, за кем мы следовали, покинул нас. Но меня там не было, я уверовал позже.

– Огонь… – подала вдруг голос Поппея. – Ты не веришь, что огонь уничтожит землю в конце времен? И разве вы все не ждете этого огня?

– Мы ждем возвращения Мессии, – отвечал Павел. – Он обещал вернуться, и да, тогда настанет конец времен, потому, пока еще не поздно, важно донести эту весть до людей.

Голос Павла набирал силу и звучал все убедительнее. Так птица, которая долго готовится к полету, решившись, всегда взлетает выше всех прочих.

– Но в конце времен мир охватит великий огонь, – упорствовала Поппея.

– Некоторые могут в это верить, – отвечал ей Павел, – но Иисус сказал лишь, что нам не дано знать, когда наступит конец времен, и наступит он неожиданно для всех нас.

– Я слышала, он говорил своим последователям, что пришел разжечь этот огонь и сожалеет о том, что еще этого не сделал.

– У него множество последователей, их свидетельства о его речах зачастую противоречат друг другу. Меня там не было, я не слышал, чтобы он так говорил.

– Как ты можешь проповедовать об этом Иисусе?

С этими словами Поппея в гневе повернулась ко мне.

– Он был осужден и казнен как предатель Рима. Любой его сторонник, – тут она указала на Павла, – также является предателем Рима.

– Иисус мертв. Он был осужден и признан виновным, нет нужды судить его повторно. Павел, как я понял, ознакомившись со свидетельствами, не призывал в своих проповедях к восстанию против Рима. Очевидно… – я взял несколько бумаг и быстро их пролистал, – что он, будучи гражданином Рима, подвергался жестокому обращению – его трижды сильно избивали, без суда сажали в тюрьму, он был забросан камнями и оставлен умирать на дороге. – Я посмотрел на Павла. – Похоже, скорее у тебя есть основания выступить с обвинениями портив нас, нежели у нас – против тебя. Ты умеешь прощать.

– В этом я следую учению Иисуса, – отвечал он. – Так он заповедовал.

– И все же – почему ты это делаешь? Почему проповедуешь, несмотря на угрозу для собственной жизни?

Мне действительно хотелось узнать, что двигало этим человеком.

– Могу я встать, цезарь? Хочу обратиться к тебе лично.

Я кивнул. Павел встал со своего стула и шагнул в мою сторону.

– Цезарь, ты – атлет, у тебя есть опыт состязаний. Ты знаешь, каково это – тренироваться, испытывать себя на прочность. В забеге участвуют многие, но приз достается только одному. Вот только ты соревнуешься за венок, который увянет, а я – за венец нетленный, который дарует сам Иисус. Мы пренебрегаем телом во имя цели. Это движет мной, это движет и тобой. Мы товарищи в нашем соперничестве, братья в нашей самоотверженности, смысл которой другим не дано понять.

Он видел меня насквозь. Его проницательность настолько меня потрясла, что в какой-то момент я потерял дар речи.

– Не вижу в том, что произошло, твоей вины, – наконец сказал я. – Ты свободен. Сожалею, что тебе так долго пришлось ждать возможности со мной встретиться.

– Время в его руках, – ответил Павел. – Он приводит нас туда, где нам должно быть.

Кто? Иисус? Бог? Но я не желал слушать проповеди о его боге. Мне достаточно было того, что наконец нашелся человек, который понял, что мной движет, – дар и в то же время проклятье.

– Он виновен, а ты позволил ему уйти! – накинулась на меня Поппея, едва мы вернулись в наши покои.

– О, не переходи так быстро на латынь. Поговори еще немного на греческом, такой чувственный язык.

Я попытался ее обнять. В гневе Поппея особенно меня возбуждала. Это был вызов, проверка – смогу ли оседлать бурю и унять волны.

– Я сейчас тебя не соблазняю, – сказала она на латинском. – Ты обещал, что примешь меры против этой мерзкой секты, а вместо этого улыбался и даровал ему свободу, а перед тем еще и выслушал длинный список его мытарств.

– Я еще до суда ознакомился с историей его служения, и я никогда не обещал наказать эту секту. Ты говоришь неразумно.

Поппея села на скамью, откинулась назад и смерила меня взглядом.

– Ты был как глина у него в руках. Он подбирал слова, которые точно тебя зацепят. Говорят, он мастер в этом деле, всегда кроит свои речи под тех, кому проповедует.

Она оспаривала его искренность в разговоре со мной, и это меня возмутило.

– Так принято; люди учитывают, что приятно слышать собеседнику, а что нет. Все так поступают, а ты сейчас просто-напросто меня провоцируешь.

– Не провоцирую; я требую, чтобы ты отнесся ко мне с не меньшим уважением, чем к нему. Выслушай, что я тебе расскажу об этих людях, а потом посмотрим, не пожалеешь ли ты, что его отпустил. Теперь он продолжит свое грязное дело и будет обращать людей в свою ересь.

– Что для одного ересь, для другого – истинная вера, – заметил я. – Почему так важно, во что верят эти люди?

– Важно не то, во что они верят, важно, что они делают. – Поппея поправила платье на коленях и заговорила медленнее, явно подбирая слова. – Они бунтари и представляют опасность для государства.