Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 75)

– Клин – мощное оружие, – подтвердил Бурр, – но требует дисциплины и подготовки, а у бриттов ни того ни другого не было. Они – храбрые воины, это надо признать, но, чтобы одержать победу, одной храбрости недостаточно. Тут главное – дисциплина и воля.

Кровопролитное сражение заняло два часа, не больше. Под конец все поле было завалено трупами бриттов, но римляне не стали предавать их земле и просто оставили лежать для острастки тех, кто вздумает восстать против Рима.

– А Боудикка? – спросил я. – Какова ее судьба?

– Исчезла, – сказал Бурр. – Нет никаких свидетельств ни о ее кончине, ни о спасении.

Меня это вполне устраивало. Я не хотел бы увидеть, как ее, закованную в цепи, ведут по улицам Рима. Яростная воительница была слишком хороша для такой участи. Я был бы рад, останься она в живых и закончи свои дни в сознании, что стала легендой своего народа.

Но кифаред одержал победу.

Я даже подумывал сочинить о ней поэму и положить на музыку. Боудикка заслуживала чести остаться в памяти грядущих поколений, пусть даже она и не хотела бы, чтобы я приложил к этому руку.

LX

Я был горд обратиться к преторианцам, а на деле и ко всему Риму, и объявить о нашей победе в Британии. За проявленное мужество и стойкость я провозгласил Четырнадцатый легион «лучшим из лучших» и сравнил его воинов с героями Гомера. С этого дня на марше их всегда сопровождали почитатели, которые усыпали дорогу перед героями цветами. Наибольших почестей удостоился генерал Паулин, под командованием которого легионеры спасли нашу провинцию.

– Победить победил, но при этом чудом спасся, – сказал Тигеллин, когда мы обсуждали ситуацию в моем рабочем кабинете. – Но теперь мы крепко держим Британию за горло и будем сжимать, пока она не станет задыхаться и вконец не ослабнет.

Да, победа уже стала причиной разногласий. Победа Рима всегда была карающей – одолев врага, мы сжигали города, угоняли жителей в рабство, разграбляли их дома. В Британии мы потеряли семьдесят тысяч человек, и Паулин видел это своими глазами. Тут не до великодушия, сладкозвучная песнь мщения уже разносилась в воздухе. Но, помимо огромных потерь, бритты страдали от страшного по масштабам голода.

Паулин и воинственно настроенные римляне стояли на том, что бритты голодают по собственной вине, – они посеяли зерно, однако урожай собирать не стали, а вместо этого решили поднять восстание. Но суровое возмездие, образно говоря, могло посеять горькие семена, и урожаем стало бы еще одно восстание. Я считал, что лучший способ уничтожить сопротивление недовольных – не карать их, а мягко придушить.

– Звучит жутко, но наши потери равны, – напомнил я Тигеллину. – Они потеряли семьдесят тысяч, мы потеряли столько же. И теперь, оплакав своих, мы должны научиться жить вместе.

– Вот еще! Злобная собака слов не понимает, для нее только палка годится. Сломи ее дух, и она больше никогда не нападет.

– Люди – не животные. Они строят планы и, в отличие от собаки, если сами не смогут отомстить, вырастят поколение мстителей из своих детей.

Тигеллин пожал плечами. Суровый тренер лошадей смотрел на жизнь просто. Но я решил: если Паулин не изменит курс, каким бы героем он ни был, я отзову его и пришлю на его место замену. Восстание Боудикки должно стать последним в Британии.

Другими словами, я ставил на свою убежденность в том, что восстание можно предотвратить, а Паулин ставил на свой опыт подавления восстания. Но, как говорится, победа в битве недорого стоит, если проиграешь войну.

Римляне праздновали победу в далекой провинции. На стенах появились возвещающие о нашем триумфе надписи, а близость поражения только усиливала всеобщее ликование. Где бы я ни появился, меня повсюду встречали криками «Приветствуем императора, нашего победоносного главнокомандующего!», и, не стану лукавить, я испытывал наслаждение, слыша их. В такие моменты я понимал, что чувствует вернувшийся с победой генерал-завоеватель.

Но устраивать триумф я не планировал. Последним был триумф Клавдия, а тридцатью годами раньше – триумф Германика. Удержание Британии в качестве провинции было жизненно важным, но я не считал, что оно стоит триумфа. Возможно, когда-нибудь я проеду по улицам города на колеснице Августа и даже посмотрю свысока на то место, где еще мальчишкой стоял и глядел на проезжавшего мимо Клавдия, но этот триумф будет устроен в честь другого события. Сначала я должен ступить на завоеванные мной земли.

И снова настал октябрь – шестая годовщина моего восшествия на престол. Пришло время начать задуманное внедрение Греции в Рим. В честь этой даты я анонсировал празднества, устроенные по подобию Дельфийских и Олимпийских игр. Называться они должны были нерониями, а проводить их следовало раз в пять лет.

Бурр и Сенека, по обыкновению, были не особо довольны, но большинство – и даже сенат – приняли мою идею с энтузиазмом. Празднества по моей задумке делились на три части – атлетические состязания, состязания в искусстве и конные состязания. Атлетические состязания – это бег, прыжки, борьба и гимнастика. Состязания в искусстве – музыка, ораторское искусство и поэзия. Конные состязания – гонки на колесницах, бигах, квадригах и сейугах[54].

Судей выбирали по жребию среди бывших консулов. Я выступал в роли наблюдателя. Приходить на игры следовало в греческих туниках. Я решил, что хватит уже римлянам носить тяжелые, как оковы, тоги. Легкие туники должны были сменить римские одежды с полосами, которые указывали на ранг или принадлежность к какому бы то ни было классу. Для себя я выбрал льняную тунику цвета морской волны, максимально отличного от императорского пурпурного.

На атлетические состязания я пригласил своего старого тренера Аполлония. Мы не виделись уже очень много лет, и я порадовался, что мое приглашение нашло адресата, и еще больше – увидев, что он вполне здоров и в хорошей физической форме. Когда Аполлоний появился, я сидел в одном ряду с сенаторами. Я помахал ему, приглашая устроиться рядом. Как же хорошо было снова его увидеть. Да, годы отразились на его лице, но стариком его точно нельзя было назвать.

– Маленький Марк, – улыбнулся Аполлоний, – как же ты изменился!

– А ты все такой же. – Я показал на приготовленное для него место. – Присаживайся.

– Ты умудрился меня провести, а меня не так легко одурачить, – покачал головой Аполлоний. – Подумать только, мой ученик – император!

– Но я не предал тебя, я был предан атлетике и предан ей по сию пору.

– Вот только пора, когда ты состязался, осталась в прошлом, – заметил Аполлоний.

– Тут я не уверен. Трудно просто наблюдать за тем, к чему у тебя лежит сердце, и не участвовать.

– Это в прошлом, иначе и быть не может, – сказал Аполлоний. – Никто не выйдет победителем в состязании с императором.

– Тогда, вероятно, придется спрятаться под маской кого-то еще, – предположил я.

– Это не поможет, нет такой маски, которую нельзя сорвать. Никто не осмелится состязаться с цезарем. Так что ты обречен никогда не узнать в честном состязании, чего стоишь.

Беспощадные, но правдивые слова. Аполлоний всегда был таким, и годы его не изменили.

– Честен, как обычно, – сказал я. – Но знай: маленький Марк, которого ты тренировал, не был императором, и только ты дарил ему моменты осознания, что такое счастье. Я никогда об этом не забуду.

– Ты был моим лучшим учеником. И как ты сам сказал, я честен и сейчас скажу правду: мне было жаль, когда ты ушел, но я понял, почему так случилось.

Я словно на несколько мгновений вернулся в ту пору моего детства, когда царящий вокруг мрак освещали только встречи с Криспом и Аполлонием.

– Тебе нравится быть императором? – вдруг спросил старый тренер.

На очень странный вопрос последовал вполне очевидный ответ:

– Да. Конечно нравится.

Начинались состязания по гимнастике. Весталки заняли свои места в первом ряду – я пригласил их в память о жрицах Деметры, которым позволялось присутствовать на Олимпийских играх.

– Думаю, это жестоко… – шепнул мне Аполлоний, – жестоко заставлять девственниц часами смотреть на блестящие от масел мускулистые мужские тела.

– Предполагается, что они выше подобных соблазнов, – сказал я.

– Возможно, ты все еще, пусть совсем чуть-чуть, наивен, – рассмеялся Аполлоний.

Мой особый интерес вызвал поединок двух равных по силе борцов.

– Это будет чистая победа, – предсказал Аполлоний, имея в виду схватку без бросков, когда песок не прилипает к спортсменам.

Я вскочил со своего места и подошел к краю ринга, чтобы увидеть все вблизи. Я стоял за границей круга, но ощущение было такое, будто сам участвую в поединке.

– Уверен, ты их отвлекал, – уже позже сказал мне Аполлоний. – Но я видел, как тебе хотелось оказаться на месте кого-то из них.

Да, он хорошо меня знал и понимал, что оставаться лишь зрителем было для меня сродни пытке. Я кивнул и с того момента наблюдал за состязаниями только с трибун. Но мне нравилось сидеть среди публики. Я с удовольствием огляделся по сторонам – меня окружали сотни людей в греческих одеждах, и при желании можно было представить, будто я в Греции.

Я верил, что когда-нибудь обязательно там побываю, но до той поры приходилось довольствоваться своим воображением. В душе я особенно гордился тем, что создал такое событие и сумел перенести игры с их родины в Рим.