Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 42)
Закончив петь, Британник остановился передо мной и сказал:
– С днем рождения тебя, Луций Домиций Агенобарб.
Он повернулся ко мне спиной и вышел из зала. Повисла гнетущая тишина.
– Говорил же, ты еще пожалеешь, – нарушил молчание Петроний.
Не я – Британник пожалеет! О да, я ему сочувствовал, но теперь от сочувствия не осталось и следа. Посмел оскорбить меня на глазах у гостей в день моего рождения! Я не стыдился данного при рождении имени, но, обратившись ко мне так, Британник открыто отказался признавать тот факт, что я усыновлен Клавдием; отказался признать меня императором и публично заявил, что считает себя единственным законным наследником Клавдия. Да, празднование было закрытым для посторонних, но в Риме все тайное становится явным, и я не сомневался, что уже на следующее утро все в городе узнают о выступлении Британника.
И мать к полудню, естественно, обо всем узнала. Она буквально ворвалась в мои покои, когда я просматривал донесения из Армении. Лицо ее кривилось в усмешке. Я выжидал, пока мать заговорит, чтобы понять, какой курс она выбрала.
– Представляю, как ты стоял, набычившись, пока он ораторствовал. Ты никогда не умел сразу ответить.
– В данном случае это было бы ниже моего достоинства.
– Какое высокопарное оправдание!
Мать вскинула подбородок и, прищурившись, посмотрела мне в глаза.
– А что? – отозвался я. – Как по мне, лучше смолчать, чем ляпнуть глупость.
– Сдается мне, Британник в чем-то прав. И знаешь, я склонна согласиться с ним и с теми, кто считает, что я совершила ошибку, сделав из тебя императора.
Ее сомнения начали набирать силу уже через месяц после моего воцарения – с того дня, как я ясно дал понять, что она не станет править на равных со мной. Об этом я ей и сказал.
– Полагаю, ты думаешь, что Британником будет гораздо легче управлять, – добавил я. – Но возможно, он тебя очень и очень неприятно удивит.
Я шагнул ближе к матери, вынуждая ее отступить к столу, но она отказывалась сдавать позиции, пока я не подошел вплотную.
– Открою тебе один секрет, – прошипел я ей на ухо. – Никто, даже ребенок, не любит, когда им помыкают или когда его контролируют. Британник доказал, что он совсем не тот послушный ягненок, который так тебе нужен.
И тут мать отступила:
– Он хотя бы знает, что такое верность.
– Верность мертвому отцу? Легко быть верным покойникам, они не такие требовательные. Если же ты хочешь сказать, что я не предан тебе, то это неправда. Быть верным и идти на уступки – совсем не одно и то же. Особенно во вред себе.
– Говоришь так, будто я желаю тебе зла, – сказала мать.
Голос был грустный, но она умела окрасить свою речь в нужные тона. На меня это больше не действовало.
– Только мудрый способен понять, что может принести вред в долгой перспективе, – заметил я.
– И ты обрел эту мудрость? – рассмеялась мать. – Тратя время на уроки поэзии и игры на кифаре?
Мать заметила мой новый инструмент, который только доставили от мастера. Я к этому времени уже вполне освоил лиру, и Терпний готовился на днях дать мне первые уроки игры на кифаре.
– Это разрушает тебя! – воскликнула мать.
Она пнула кифару, и та слетела с подставки – взмыла в воздух и треснула, стукнувшись об пол. Какое кощунство! Я наклонился и поднял разбитый инструмент. Великолепное дерево, тонкая резьба, ручная работа мастера – все уничтожено.
– Ты ничего не понимаешь. – Я выпрямился, обнимая разбитую кифару. – Ты не понимаешь меня.
– Но понять, что совершила ошибку, у меня хватает ума. Не надо было делать тебя императором.
Мать развернулась и вышла из комнаты.
Признаюсь, пару-тройку дней я ждал, что Британник придет ко мне с извинениями. Как оказалось, напрасно. Скрытые угрозы матери при этом оставались реальностью. Я не забыл ее слова о том, что можно все повернуть вспять. Как она поступит? Придет к нему и заключит союз, чтобы сместить меня? В такое трудно было поверить, ведь я – ее родной сын. С другой стороны, мою мать ничто и никогда не останавливало. Мне показалось, что я смогу смягчить материнский гнев, показав, как она мне дорога. Немного поразмыслив, я пригласил ведающую гардеробом женщину, с тем чтобы та представила мне полную опись императорских одеяний – настоящая сокровищница! Я покопался в ней и остановил свой выбор на вышитом рубинами и жемчугом платье и, сопроводив возвышенными похвалами, отослал его матери.
Я старался гнать от себя мысли о семье и сосредоточиться на государственных делах. Мне предстояли встречи с губернаторами римских провинций – Киликии, Португалии и Сирии. Отношения с Сирией всегда требовали особо деликатного подхода. Плюс ко всему в командовании армией образовались значительные дыры, которые следовало заткнуть, и как можно быстрее. Командующий основным Римским флотом, который базировался у мыса Мизен, неподалеку от Неаполя, ушел в отставку, и надо было срочно найти на замену того, кому я мог бы безоговорочно доверять. А еще я замыслил создать элитный флот – соединение, сравнимое по силе с преторианской гвардией. Новая гавань Клавдия в Остии была отлично устроена и вмещала три сотни кораблей. Но как было бы хорошо, если бы в нее могли заходить суда прямиком из Неаполя, минуя разрушительные штормы в открытом море! Например, через озеро Аверно? Только надо построить канал. Возможно ли построить такой канал? Надо было проконсультироваться с опытными строителями. Канал будет длинным – примерно миль сто двадцать, – но римские дороги, искусственные гавани и акведуки служили хорошим примером того, что римлянам это под силу. А еще, чтобы усовершенствовать для граждан Рима продуктовые рынки, я начертил план нового – Большого мацеллума на Целийском холме. Помимо этого, надо было построить общественные бани поблизости и улучшить место для состязаний на Марсовом поле. В наступающем году я стану консулом и обсужу все эти проекты с сенатом – ну или с консилиумом.
В общем, днем я был занят решением государственных вопросов, а вечера посвящал театру, танцам, сочинению стихов и музыке. Петроний с Отоном закатывали пиры, которые начинались вечером и заканчивались, когда ночная тьма уступала место рассвету.
После долгих раздумий я наконец решил, кто будет командовать флотом. Он умен, беззаветно мне предан, опытен и предприимчив. И он заслуживает вознаграждения за годы службы и дружеского ко мне отношения. Не успел я за ним послать, как он сам пришел, в очередной раз доказав, что наша дружба – не пустой звук.
У Аникета был постоянный допуск в императорские покои, но он крайне редко им пользовался. После официального признания императором я практически его не видел и очень обрадовался, когда слуга сообщил о его приходе. Аникет вошел в комнату, и, прежде чем успел поклониться, я взял его за руки:
– Мой дорогой друг, у нас, как всегда, совпали мысли. Я вот только сейчас собирался послать за тобой, но ты меня опередил.
– Надеюсь, цезарь, причина вызова не сулит ничего плохого.
– О нет. У меня для тебя есть новое назначение. Точнее сказать – повышение.
– Если в связи с этим назначением нам придется расстаться, я бы не стал называть его повышением, – сказал Аникет.
– Умеешь подольститься, этого у тебя не отнять, – улыбнулся я, дружески похлопав его по плечу. – Но от этого назначения тебе лучше не отказываться. Я хочу, чтобы ты стал командующим флотом в Мизене.
Широкое лицо Аникета дрогнуло. Он, как и все искренне преданные люди, никогда не воображал себя на каком-нибудь высоком посту, и поэтому, я в том не сомневался, его удивление было искренним.
– Я, конечно же, приму твое предложение. Как ты знаешь, в Греции, в моей прошлой жизни, у меня был богатый опыт мореплавания. Другими словами – в море я чувствую себя как дома.
– Не уверен, что ты так уж много времени будешь проводить в море. Это скорее стратегическая позиция.
– Да, но я понимаю море, корабли и моряков.
– Вот и славно – значит, я не ошибся в выборе и ты будешь для них лучшим командующим. – Я крепко взял его за локти. – Что ж, дело сделано, мои поздравления, адмирал! – Я хлопнул в ладоши и приказал слуге принести нам вино и яства, затем жестом пригласил Аникета сесть вместе со мной на диван. – А теперь расскажи, что у тебя нового.
Аникет сделал глубокий вдох, и прежде чем успел что-то сказать, в комнату вошел слуга с нагруженным освежающими напитками и лакомствами подносом. Мы с Аникетом сами его разгрузили, и я отослал слугу, чтобы можно было поговорить наедине.
Как же было хорошо снова увидеть Аникета. Мы, как это часто бывало, говорили обо всем подряд. Я рассказал, как случайно стал свидетелем похоронной процессии Александра Гелиоса и поделился мыслями, которые крутились тогда у меня в голове.
– Знаешь, в тот момент я поклялся, что никогда не забуду его слов о моем будущем.
– Агриппина Августа, – возвестил стоявший у дверей слуга.
Я хотел распорядиться, чтобы ее отослали – я бы принял ее позже, – но она уже возникла на пороге и вошла в нетерпении меня увидеть, вся – словно вихрь и воплощенное высокомерие, наигранно обмахиваясь бесполезным в январе веером. Но, увидев Аникета, сразу скисла.
– О боги, ты все еще с ним общаешься? Это реликт из твоего детства; помнится, в ту пору у тебя еще не было достойного учителя.