Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 41)
– Мне посчастливилось иметь хороших советников. – Тут я кивнул на Сенеку и Бурра и в сторону консилиума, императорского совета, в который лично отобрал два-три десятка сенаторов и других верных мне людей. – И у меня есть пример достойных правителей, которому я, безусловно, буду следовать. Но в чем вам, несомненно, благоволит судьба, так это в том, что я не принес с собой наследственной вражды, междоусобных войн или семейных распрей. Со мной все новое, без дурных примесей былого.
И я действительно хотел начать свое правление с чистого листа. Прошлое, сотканное из вероломства, было грязным, пусть даже в результате всего этого я и стал императором. Однако лица сенаторов предусмотрительно ничего не выражали.
– Я отказываюсь от того, что ранее было под вопросом. Я не буду втайне рассматривать судебные дела. Я не стану закрывать глаза на подкуп и фаворитизм. Я разделю личное и государственное. И что важнее всего, сенат сохранит за собой свое историческое предназначение.
На последней фразе сенаторы с ликующими воплями повскакивали на ноги.
Вернувшись в императорские покои, я снял тогу, бросил ее на спинку кресла, сел и положил ноги на табурет.
– Ну как? Я справился? – спросил я Сенеку, расслабившись.
– Думаю, все прошло очень даже хорошо. Похоже, они тебе поверили.
– Я говорил правду, с чего им мне не верить?
– При всем уважении, они слышали столько обещаний от стольких императоров, что я не стал бы их судить, появись у них желание подождать и посмотреть, насколько правдивы твои обещания.
Я пожал плечами – пусть ждут. Мои обещания – не пустые слова.
И все, что я сказал об империи, тоже было правдой. Настали мирные времена. После завоеваний Клавдия в Британии наши земли расширились до тысячи двухсот миль в длину – от Британии до Мавритании – и до двух с половиной тысяч в ширину – от Испании до Каппадокии. Тридцать три покорные провинции слали Риму дань: из Александрии шли караваны груженных зерном кораблей; с Кипра поставлялась медь; из Греции – произведения искусства; из Испании – лошади, ну и так далее. Что касается армии, когда сражаться не с кем, остается преобразовывать захваченные территории – строить дороги, мосты, акведуки, форумы и храмы.
– В империи все так хорошо, что даже ты ничего не испортишь, – как-то заметила мать.
Она сказала это небрежно, вроде как пошутила. Но в тот момент, не знаю уж почему, это сильно меня задело.
– Больше никогда не говори со мной в таком тоне. Запомни – ты говоришь с императором.
– А ты не забывай, – мать пристально посмотрела мне в глаза, – кто слепил из тебя императора.
– Сдается мне, пришла пора тебе об этом забыть, – парировал я. – Что сделано, то сделано.
– А ты не забывай, что все можно повернуть вспять.
Она блефовала. А как иначе? Как она могла отменить то, что уже сделала своими же руками?
Октавия появлялась со мной на публичных мероприятиях, но не пожелала переселиться в освободившиеся для нее императорские покои.
Когда у нас зашел об этом разговор она сказала:
– Мне здесь хорошо, и, знаешь, я так полюбила мои новые мозаики, что жаль с ними расставаться.
Она застенчиво улыбнулась, а я притворился, будто ей поверил – будто не понимал, что она просто не хочет жить рядом со мной. Наш брак был притворством, но мы оставались какими-никакими друзьями. Подобные союзы и сохраняются только благодаря способности маневрировать и уважать друг друга.
XXXIII
Сатурналии и мой день рождения. Я уже упоминал, что мать подарила мне бюст Германика, ну а я решил пригласить на праздничный ужин только тех, кого искренне хотел видеть. Это был мой подарок себе. Разве только во избежание скандала пришлось терпеть присутствие Октавии и Британника, остальные гости были для меня приятной и веселой компанией. Я слишком долго жил в изоляции и теперь наконец мог позволить себе обзавестись друзьями.
Среди приглашенных был человек, которого я хотел узнать получше, – спокойный и мрачноватый Гай Петроний Арбитр; был командир пожарной охраны Анней Серен. Также среди гостей был Клавдий Сенецио, который, по словам Сенеки, «погряз в роскоши и пороках». Одна эта характеристика пробудила мое любопытство, плюс к этому он обладал обезоруживающей улыбкой. Еще один гость – Марк Отон, невысокий мужчина, которого я видел на пире Клавдия; мне еще тогда показалось, что он носит парик. Но в этот вечер сатурналий любой мог нацепить парик или чего похуже. Я, например, оделся колесничим – естественно, из команды зеленых.
Остальных перечислять не стану, может, упомяну о них позже. На улицах разгуливали рабы в одеждах господ, а господа – в одеждах рабов или атлетов, актеров и танцоров. Все условности были отброшены, правила временно не соблюдались, все стали условно равны. Это были мои любимые праздники, и вот впервые я отмечал их в качестве императора и пригласил только тех, кого хотел видеть.
Октавия стояла у стены так, будто надеялась с ней слиться и навсегда исчезнуть. Она была в костюме весталки.
«Подходящий образ», – подумал я, глядя на нее.
Ее сопровождала женщина, которая позировала для осенней мозаики. Я подошел, чтобы их поприветствовать.
– Дорогая, ты прекрасно выглядишь, – обратился я к Октавии. – Только недостаточно греховно, сегодня вечером пристойность неуместна.
Я повернулся к ее спутнице – та была в великолепном греческом платье, ее голову украшал венок из дикого плюща.
– Сапфо, – опередила она мой вопрос. – Сегодня вечером я Сапфо.
– А вот это вполне греховно и точно против правил, – заметил я и процитировал любимые строки из Сапфо: – «Ибо грации предпочитают цветы и отворачиваются от некоронованных». – Тут я прикоснулся к ее венку и добавил: – Следует дождаться этого времени года.
– Будь мне подмогой, – отозвалась она строкой из «Гимна Афродите».
Произнесла она это на идеальном греческом; впрочем, чему тут было удивляться, если она по происхождению была гречанкой? Следует ли ответить? Ведь этой фразе предшествовали следующие строки:
Нет, это слишком вызывающе. Слова тайно обращены ко мне? Ведь она могла догадываться, что я знаком с этой поэмой Сапфо. Октавия внимательно за нами наблюдала, поэтому я просто кивнул в ответ и пошел дальше.
Петроний, развалившись на кушетке, развлекал гостей. Он был в костюме пастуха, с посохом в виде Приапа с его гипертрофированным фаллосом[41].
– Так вот, говорю вам: те, кто прославляет невинность, – лицемеры. О чем вещает иудейский пророк? «Вся праведность наша – как запачканная одежда»[42].
– И с каких же пор ты увлекся писаниями иудейских пророков? – спросил его Отон.
На нем действительно был парик, в этот вечер рыжий.
– Петроний читает все подряд, – заметил Серен и погладил весьма развратно изогнутую рукоять посоха. – Хочет глубже вникнуть в грязь.
– Принимаю твое приветствие.
Петроний поднял кубок и мелкими глотками выпил вино.
Серен осушил свой кубок залпом.
– Манеры, не забывай о манерах, – напомнил Петроний. – Ты в обществе императора, прояви уважение. И даже если ты любитель рабов, никогда не пей залпом, это неприлично.
И он аккуратно промокнул губы салфеткой.
– Сегодня я колесничий, – вступил я в перепалку, – поэтому говорите что вздумается и не обращайте на меня внимания.
– Об этом ты можешь пожалеть, – приподнял тонкую бровь Петроний.
И только тогда я заметил Британника, который, скрестив руки на груди, сидел в углу и смотрел в пол. Он был в простой тунике – никакого тебе костюма или хотя бы украшения из ряда вон. После смерти Клавдия я его практически не видел. Я подошел к нему и жестом приказал слуге поднести кубок с вином.
– Что, отказываешься от вина в такой день? – поинтересовался я. – Правда хочешь перевернуть все с ног на голову?
– Я отказываюсь от любых твоих подношений. – Британник зыркнул на меня как на какого-то разбойника. – Неудивительно, что сегодня ты решил прикинуться колесничим, ведь всегда хотел им быть.
– Мы те, кто мы есть. В любом случае тут полно еды и других напитков.
– Я не голоден, – сказал Британник.
– Что ж, развлекайся.
Я вернулся к Петронию, который тем временем рассуждал об Овидии.
– С днем рождения! – Он томно посмотрел на меня. – Кто-нибудь знает стих, посвященный семнадцатилетнему императору? Нет? А все потому, что таких еще не было! А как насчет семнадцати лет правления?
– Если ты не в курсе, Петроний, то столько тоже еще никто не правил! – сказал, вскинув голову, Отон, и его парик чуть съехал набок.
После трапезы, уже под утро, мы предавались азартным играм. Игру вели по очереди и пили с каждым проигравшим, так что к тому моменту, когда пришел мой черед, пол у меня под ногами уже слегка покачивался. Надо было выбрать того, кто, скорее всего, не захочет выполнить придуманное для него задание. Британника весь вечер игнорировали, и я решил вызвать его, рассудив, что это поможет ему влиться в нашу компанию – насколько это вообще возможно, ведь он был моложе всех и еще не получил тогу мужественности, хотя этот день был уже не за горами.
– Британник… – я указал на него, – приказываю тебе развлечь нас песней.
Он встал – возможно, единственный трезвый среди нас, – вышел в центр комнаты и запел на удивление громким и сильным, как у опытного певца, голосом. Он обращался к каждому из нас, и я, хоть и был пьян, узнал эту песню. Песня Андромахи, оплакивающей трон, который украли у того, кто имел на него полное право.