Маргарет Джордж – Мария – королева Шотландии. Том 2 (страница 27)

– Поскольку ты – моя жена, приглашаю тебя в господские покои, – сказал он. – А поскольку ты – моя пленница, будешь устроена соответственно. – Он втащил ее в уютную комнату с мраморным камином и ухмыльнулся, взглянув на нее. – Право, не знаю, можно ли впустить сюда такого грязнулю мальчишку.

– Грязнулю мальчишку! – Она посмотрела на свои ободранные, покрытые грязью ноги.

Он протянул руку и распустил ее волосы.

– Раз ты выглядишь, как мальчишка, я так и буду с тобой обращаться.

– Твои одежды мне хорошо послужили, – сказала она. – Но теперь мне бы хотелось сменить их.

– Давай.

– А других у меня нет! – Она рассмеялась. – Я все оставила в Бортвике. – Ее вдруг пронзила ужасная мысль. Она бежала, оставив все – бумаги, драгоценности, личные вещи. Теперь все это в руках мятежников. – Наши вещи! У них наши вещи!

– Это ненадолго, – заверил он. – И у них уйдет время, чтоб их найти. Но… – Лицо его изменилось; он начинал понимать. – Мои документы! Мои личные бумаги! Мои дела, документы на собственность, и… и… – Голос его становился громче от ужаса. – Я сохранил твои письма! – выкрикнул он.

– Какие письма?

– Те, что ты писала из Глазго, и стихи…

Она зажала руками рот.

– Я же велела тебе сжечь их! Велела в тех самых письмах! Как ты мог? Как ты мог их оставить? – У нее скрутило желудок, пока она пыталась точно припомнить, что в них говорилось. Она писала о больном Дарнли, об ужасном путешествии в Глазго, о мерзком Бальфуре, о страхе, что откроется ее близость с Босуэллом, о необходимости привезти Дарнли назад в Эдинбург. Ее затошнило.

– Не знаю, – признался он. – Я думал, надо иметь что-нибудь на память о тебе, если мы разлучимся, иметь возможность удостовериться, что все было на самом деле. Я думал, ты оставишь меня, проведешь со мной лишь одну ночь. Я никогда не верил, что ты полюбишь меня так, как любишь теперь.

– Как только вернемся в Эдинбург, они должны быть немедленно уничтожены! Ты слышишь? О боже! Если их обнаружат… где ты их держишь?

– В серебряной шкатулке, которую ты мне подарила. Из Франции. Она в моих комнатах в Эдинбургском замке.

Она застонала. Даже не под замком! В шкатулке, по одному виду которой можно судить о ценности содержимого! О боже, что она сделала? Подписала себе смертный приговор собственным пером? А что сделал он, сохранив их? Такой умный, превосходящий предвидением всех своих соперников, мастер стратегии, совершил промах, достойный деревенского дурачка?

– О боже! – твердила она. – Остается только молиться, чтоб письма не нашли. Господи, смилуйся! Пощади нас!

– Мы должны их разбить побыстрей, – проговорил Босуэлл прежним доверительным тоном. – Их надо выгнать из Эдинбурга. Мы должны дать сражение как можно скорей.

Она вскочила и зашагала по комнате. Чувство голода и усталости исчезло, вместо него пришла нервная дрожь.

Им принесли плотный ужин и поставили на столе, Босуэлл велел ей сесть и поесть.

– Ты измучена и умираешь с голоду, – сказал он. – Тебе надо набраться сил для предстоящего сражения.

Как суровый отец, он накладывал ей еду, поднимая крышки с блюд с тушеным зайцем и брюквой, нарезая для нее куски хлеба.

Она поела – голова перестала кружиться, хотя тело по-прежнему было налито свинцом, – и спросила:

– Что будем делать?

– Спать, – сказал он, осушая бокал. – По-твоему, мы этого не заслужили?

– Я имею в виду, завтра.

– Об этом я скажу тебе завтра, – отвечал он. – Когда ты сможешь как следует слушать и понимать. Сейчас надо спать. – Он взял подсвечник и жестом пригласил ее пройти из погрузившейся во тьму комнаты в смежную.

Их ждала прекрасная резная кровать со свежими льняными простынями и одеялами из чистой тончайшей шерсти. На маленьком инкрустированном столике стояла серебряная ваза с розами, источавшими сильный аромат. Окна были открыты, и снизу слышался шум моря.

– Ох! – вздохнула она, вытягиваясь на постели.

Босуэлл стянул с нее сапоги, потом, словно раздевая ребенка, стащил через голову камзол, расстегнул на ней свою собственную рубашку, снял штаны и чулки.

– В чем я буду спать? – спросила она тихим от нежности голосом.

– Ни в чем, – сказал он. – Никто, кроме меня, тебя не увидит. А утром я раздобуду женскую одежду. – Он приподнял ее и устроил в постели, потом забрался сам, натягивая на них обоих одеяла.

Она положила голову ему на плечо, чувствуя опьянение. Босуэлл здесь. Ей нечего опасаться. Не бойся, не бойся… Он стоит между нею и всеми бедами.

Утром они проснулись задолго до восхода солнца. Вчерашнее спокойствие Босуэлла испарилось, он лихорадочно поспешил одеться и получить сведения о том, чем они располагают. Порывисто распахнул окна, в которые ворвался бриз, и оставил ее в одиночестве, удалившись во внешние покои, чтобы переговорить со своими людьми. Она лежала в постели, голая, не имея возможности выбраться из-под покрывал. В его отсутствие было время подумать о сложившемся положении. Лорды – где они сейчас? Все еще окружают Бортвик? Кто именно присоединился к ним? И что еще важней, на чью помощь может рассчитывать королевская сторона? Остался ли в Шотландии хоть один человек, чья верность короне не поколеблена? И снова мучительная мысль: почему до этого дошло? И еще одна мысль, запретная: «Что, если мы пропали? Что с нами будет?»

«Я должна подумать об этом. К кому обратиться за помощью, чтобы вернуться на трон? Ведь я покорно не подчинюсь, не отправлюсь послушно в изгнание, не удалюсь в монастырь, как… как кто? Как какой-то свергнутый король, лишенная сана королева. Иоанна Валуа? Невозможно подумать… я поеду во Францию. Да, во Францию. Они мне помогут вернуть власть. Пошлют войско, армию. Но тогда им придется воевать с Англией – пойдут ли они на такой риск? Мое семейство, Гизы, уже не так сильны, как прежде, а Екатерина Медичи осторожна и думает только о себе. Маленький Карл IX, хоть ему уже семнадцать, полностью подчиняется матери. Он вообще не имеет права голоса.

Филипп Испанский? Он еще расчетливее и тяжелей на подъем, чем Екатерина Медичи, и считает себя хранителем церкви, так что теперь, когда папа проклял меня, не пошевельнет пальцем, не поднимет ни меча, ни аркебузы, чтобы восстановить меня на троне. Нет, Испания не годится.

Скандинавские страны… У Босуэлла там есть связи, он служил в шведском флоте. Но они протестанты и никогда не вернут на трон католического монарха. Даже опозоренного!»

Она нервно рассмеялась. Католики приняли папское проклятие всерьез и поэтому откажутся восстановить ее, а протестанты считают это семейной склокой и по-прежнему видят в ней католичку, а стало быть – врага.

Помощи из-за границы не будет. Это, наверно, конец.

Англия? Англия – вечный, традиционный враг Шотландии, однако теперь положение изменилось. Джеймс – крестник Елизаветы, и, значит, хоть она официально не признает этого, наследник ее трона. Елизавета – ее собственная близкая родственница, которая серьезно относится к королевским прерогативам и так сильно боится восстаний и мятежей, что едва ли потерпит кучку лордов-предателей, взявших власть над Шотландией. Она подарила Марии кольцо, которое означает…

– Я принес одежду, – объявил Босуэлл, входя в комнату с полной охапкой черных и красных тряпок. – Купил у жены торговца. – Он прижимал их к груди. – Наверняка окажутся коротковаты, но во всей стране найдется немного женщин твоего роста.

– Мне все равно, – сказала она. – Я просто рада, что сегодня не буду мальчишкой.

Мария быстро вылезла из постели и скрылась за расшитой шелком ширмой в алькове, чтобы одеться. Одеваясь, слышала, как Босуэлл расхаживает по комнате и разговаривает сам с собой.

Нижняя юбочка и юбка в черную и красную клетку едва прикрывали колени. Корсаж, белые рюши на шею, ленточки, чтоб подвязать рукава. Она нерешительно вышла из-за ширмы. Болтавшаяся на коленях юбка создавала странное ощущение.

Босуэлл разразился смехом.

– Ты похожа на молочницу.

– Такая короткая юбка, что я чувствую себя полуголой, – призналась она. – Захочет ли кто-нибудь защищать королеву, которая вот так выглядит?

Босуэлл кивнул на поднос с завтраком, где стоял эль, сыр, земляника и хлеб. Сам он ел стоя.

– Верхом на коне ты будешь выглядеть вполне царственно. – Он помолчал, откусывая еду. – Я послал Френча Пэриса на юг, в Мельроз, привести моих солдат, сколько можно будет собрать.

Она села, налила себе элю, съела три ягодки лесной земляники.

– Сегодня только четырнадцатое июня, и утро еще в самом начале, – сказала она. – Их можно ждать только завтра.

– Может быть, можно и обождать. Все зависит от того, на кого нам рассчитывать и кто станет на сторону лордов. Конечно, лучше всего, если бы наши войска подошли прежде них.

И тут в комнату вошел личный слуга и портной Босуэлла Джорди Далглиш.

– Вы желали поговорить со мной? – спросил он.

Это был неуклюжий парень с крупными чертами лица. Но говорил он приятным голосом, странно не вязавшимся в обликом.

– Да. Мне надо знать, что сталось с Хантли и войском Гамильтонов. Они должны были подойти с армией с севера и запада. Но не прибыли. Тем временем Атолл и Гленкерн ведут своих горцев к лордам в том же самом направлении. Они что, встретились по дороге? Почему такая задержка?

– Хорошо. Я съезжу в Эдинбург, – сказал он.

– Когда приедете, скажите Бальфуру, что я приказываю открыть огонь по мятежникам, если они попытаются прорваться в Эдинбург, – вмешалась вдруг Мария. – Мы должны удержать Эдинбург за собой, и Бальфур должен исполнить свой долг, как комендант замка.