Маргарет Джордж – Мария – королева Шотландии. Том 2 (страница 16)

Сие обязывает всех и каждого, честью, верой и словом, в любом случае, ежели кто-либо станет и далее клеветать и обвинять упомянутого графа Босуэлла в участии в том злодейском убийстве, когда правосудие оправдало его, нас самих, наших родичей, друзей, слуг и прочих встать на его сторону, защищая и поддерживая в противостояние любому, кто словом и делом намекнет на его бесчестие или бесславие».

Мужчины кивнули. Что ж, теперь можно свернуть бумагу и дать им на подпись? Свет слабый, они много выпили, может, и не заметят второй, ужасающей части. Нет. Если они не будут знать, что подписывают, это бесполезно. Кроме того, его репутация зиждется на открытости и прямоте.

– Благодарю вас, – продолжил он. – Но в бумаге содержится еще один пункт, касающийся того, что, безусловно, у каждого на уме в эти скорбные дни. Королева лишилась супруга во цвете юных лет, имея лишь одного ребенка, способного ей наследовать. Иностранцы вновь попытаются прибрать нашу страну к рукам, воспользовавшись несчастьем.

Теперь остается выкладывать.

– Так что я продолжаю, с вашего позволения:

«Еще взвесив и обдумав настоящее положение и тот факт, что государыня королева лишилась супруга, в каковом удручающем состоянии общее благо родной нашей страны не дозволит ее величеству оставаться и пребывать, а, напротив, потребует со временем от Ее Величества намерения вновь вступить в брак, в каковом случае преданная и верная служба упомянутого графа Босуэлла, в то или иное время совершенная для ее величества, и прочие его достоинства и добродетели могут подвигнуть государыню королеву снизойти, оказав предпочтение одному из своих подданных перед иностранными принцами, до брака с упомянутым графом Босуэллом, каждый из нижеподписавшихся разрешит совершить этот брак в любой момент, который ее величество сочтет подходящим, и как только сие дозволит закон».

Мужчины забормотали и зашевелились. Босуэлл слышал со всех концов стола рассерженное встревоженное бурчание. Но одновременно раздались также звуки, безошибочно напомнившие о присутствии двухсот солдат, расставленных им вокруг таверны, которые входили сейчас внутрь. Он соразмерял голос так, чтоб солдаты слышали. Мужчины притихли, отчаявшиеся и загнанные в ловушку. Босуэлл прокашлялся и продолжал ровным, спокойным тоном:

– «Но если кто-либо намерится, прямо или косвенно, открыто или под каким-либо предлогом, отсрочить или расстроить вышеупомянутый брак, мы признаем препятствующих и протестующих и противодействующих сему общими врагами и недоброжелателями и встанем на сторону упомянутого графа и поддержим его. Держа ответ перед Богом и перед своей честью и совестью, мы навеки утратим доверие и добрую славу, ежели не окажем оной поддежки, а будем слыть бесчестными предателями, в подтверждение чего подписуемся собственноручно».

Быстро метнулась чья-то тень, кто-то попытался ускользнуть.

– Назад! – приказал Босуэлл таким грозным тоном, что вся остальная компания еще больше насторожилась. Он не хотел этого, просто так вышло.

– Хорошо, милорд, – проговорил граф Хантли с искаженным лицом. Придется как следует заплатить ему за разрешение развестись с его сестрой. – Как могли вы так опозорить меня публично?

Мужчины отодвигали стулья, вставали.

– Я вас не отпускаю, – объявил Босуэлл. – Вы не уйдете. – Снаружи шумно расхаживали солдаты, как он им приказывал. – Я настаиваю, чтоб вы сперва подписали бумагу.

Дело плохо. Но как еще можно было ее им подсунуть?

Он положил документ перед Мортоном и протянул ему перо. Огромная голова склонилась над бумагой, и Мортон нацарапал свое имя. Молча передал ее следующему за ним Семпиллу.

Босуэлл стоял в конце стола и напряженно следил. Ему вдруг пришло в голову, что они могут порвать документ.

Люди, ждавшие своей очереди, поглядывали на него, а на улице по камням громко стучали солдатские сапоги.

Ему показалось, что он простоял часов пять, прежде чем испещренный подписями лист вернулся к нему. Он просмотрел, убеждаясь, что они ничего не исправили, не зачеркнули ни одной фразы и поставили собственные имена, а не Джонни Армстронг, Уильям Уоллес или Иуда.

– Спасибо, друзья мои и союзники, – угрюмо проговорил он. – Теперь идите. Только, прошу вас, поосторожней.

Некоторые явно набрались виски так, что могут свалиться и свернуть себе шею. Впрочем, познакомившись с бумагой, они вроде бы быстренько протрезвели.

Это была ошибка. Не надо было этого делать. Теперь он их всех превратил во врагов. И проклинает себя за дурацкую грубую выходку.

Но дело сделано. Он стиснул лист в руке и вышел из опустевшего зала. Дойдя до входной двери таверны, увидел, что все уже исчезли. К утру новость разнесется по Эдинбургу, через три дня – по всей Шотландии, через пять – достигнет Англии. Надо действовать быстро. Он отпустил солдат, пообещав добавочную плату за ночную службу.

Добавочная плата солдатам, стоимость обеда и выпивки, награда Хантли – дорогостоящее предприятие. Но если все пройдет хорошо, деньги будут потрачены не напрасно.

«Чтобы заработать, надо потратить», – говаривал ему некогда жадный старый дядя-епископ.

Ночь была тихой, теплою, дружелюбной, и он замедлил шаги, возвращаясь назад в Холируд. «Помедли еще, – казалось, упрашивала ночь. – Не спеши, подыши. Глубоко вдохни воздух, дай ему заполнить легкие». Так он и сделал, неспешно кружа, волоча полы плаща по камням.

Небо было чистым, а луна яркой; он даже видел несколько тоненьких облачков, проплывающих в черноте, словно обрывки запоздалых мыслей. Жизнь была хороша, она ждала, умоляла заметить это, не проходить мимо.

Он вздохнул и перестал кружить. Внизу в лощине у подножия крутого спуска стоял дворец, окрашенный лунным светом в серебристо-голубой цвет.

«А там в башне принцесса, – подумал он, – ждет спасения, и вот дракон Дарнли убит». И расхохотался таким громовым смехом, что прохожие оглянулись.

Он шел к королевским апартаментам уже знакомой дорогой по коридорам, лестницам и поворотам. Она ждала его в дальней комнате, и, когда поднялась и направилась к нему, он вдруг подумал, что все это, в конце концов, просто сказка о несчастной принцессе, а может, и о Цирцее, которая превращает возлюбленных в животных и убивает их. Стыд за сцену в таверне захлестнул его. Что толкнуло его на это?

Потом она оказалась рядом, на лице ее и волосах играл свет и тени, он кожей чувствовал сладкое дыхание.

– Ты цел? – прошептала она, и при звуке этих двух слов, поспешных и тревожных, он позабыл о мужчинах в таверне и об их ненависти.

Суд. Она спрашивает о суде.

– Да. Я оправдан. – Он сообразил, что тоже говорит шепотом, непонятно почему.

Она медленно поцеловала его. Он позволил себе насладиться этим поцелуем, затянув его дольше обычного. Но не испытывал желания идти дальше, теперь ему было достаточно просто держать ее в объятьях.

Оторвав от нее губы, он сказал:

– Граф Леннокс так и не явился. Он хотел, чтобы меня задержали до тех пор, пока он не соберет доказательства. Я потребовал, чтобы суд состоялся. Но поскольку никто не выдвинул против меня обвинений и не предъявил доказательств, в конце концов я был провозглашен невиновным и оправдан.

Ее нежные губы касались его шеи, но он отстранился, сочтя необходимым соблюдать дистанцию.

– Уже почти полночь. Суд шел так долго?

– Нет. Потом произошло самое важное. – Он вытащил бумагу и передал ей.

Она разложила ее на маленьком столике, где горела свеча, поднесла поближе к огню.

– Осторожно, сгорит! – обеспокоенно предупредил он. Он заполучил ее столь дорогой ценой собственной чести не для того, чтобы погубить по неосторожности.

Она стала читать, щурясь при скудном свете, наклонившись вперед, так что свесились волосы. Резко отбросила в сторону. И наконец повернулась к нему.

– Невероятно! – проговорила она. – Как ты осмелился?

Он не понял, возмущена она или восхищена, и признался:

– По правде сказать, сам не знаю. Это надо было сделать. И вот это сделано, и все кончено.

– Нет. Не кончено, – сказала она. – Если бы было кончено! И твой шурин подписал?

– Неохотно. И расскажет жене. – Его вновь захлестнул стыд при мысли о том, что услышит Джин от своего брата. – Они не хотели подписывать. Я накачал их виски и пригрозил с помощью своих солдат. Я не хотел так поступать. Я надеялся, что они будут сговорчивей.

Она рассмеялась.

– Иногда ты кажешься очень наивным. Пока ты был на суде, пришло письмо от королевы Елизаветы, более или менее мне угрожающее. Она ставит под сомнение мою честь. – Мария сунула ему письмо.

Он устало прочел самое важное:

«Ради Господа Бога, мадам, отнеситесь со всей честностью и твердостью к этому делу, которое касается Вас ближе всего, чтобы весь мир удостоверился в Вашей невиновности в столь неслыханном злодеянии, в каковом, даже если бы Вы не ведали за собою вины, одного попустительства было б достаточно, чтобы лишить Вас королевского сана и отдать на поругание черни. Но чем быть подвергнутой такому бесчестию, я пожелала бы Вам честно умереть».

Она забрала письмо.

– И даже теперь мы все еще в опасности, – продолжала она. – Пришло нечто более серьезное, чем письмо от Елизаветы. – Она вручила ему большой конверт кремового цвета. – Это от моего посла во Франции.

«…Увы, мадам, нынче во всей Европе не найдется предмета, столь часто обсуждаемого, как Ваше Величество и настоящее положение дел в Вашем королевстве, и толкуемого большею частью в обвинительном духе. Боюсь, это только начало и первый акт трагедии, и все катится от плохого к худшему. Я поблагодарил от Вашего имени посла Испании за посланное Вам предупреждение, хоть оно и пришло слишком поздно. Он уже выразил желание, чтобы я напомнил Вашему Величеству о том, что он получил сведения из того же источника, будто бы против Вас замышляется примечательное предприятие, о чем он хотел бы поставить в известность Вас своевременно. Пишу об этом с большим сожалением, ибо не отыскал возможности выявить его участников и вдохновителей».