Маргарет Джордж – Мария – королева Шотландии. Том 2 (страница 15)

– Я не могу взять письмо. Ее величество еще спит.

К девяти часам толпа разрослась так, что вся улица, от ворот дворца до Толбута, где должен был состояться суд, кишела людьми. Апрельский день выдался мягким и теплым, небо было чистым, с бегущими тонкими облачками. Окна высоких каменных домов стояли распахнутыми, и почти столько же людей, сколько на улице, выглядывали из них, утвердив локти на подоконниках, глубоко вдыхая ароматный сладкий воздух.

Провост увидел Мейтленда, пробирающегося к нему.

– Граф Босуэлл сообщил, что вы доставили письмо королевы Елизаветы. Но он считает, что королева не сможет прочесть его до вечера. Она еще почивает.

Мейтленд не предложил взять письмо и не пригласил его во дворец.

Изумленный провост увидел большую компанию мужчин, собравшихся в переднем дворе и садящихся на коней, в сопровождении сотен солдат с аркебузами – людей Босуэлла. Потом вышел сам Босуэлл в золотых одеждах и взобрался на гигантского боевого коня. Это был конь Дарнли!

Люди вокруг забормотали:

– Это его лошадь, покойника, а в седле Босуэлл!

– Где ж он еще скачет вместо того мальчишки? – раздались громкие крики и смех.

– Где пожелает и когда пожелает!

Провост поднял глаза и увидел Марию, сонно помахивающую Босуэллу из башенного окна. Тот повернулся в седле и ловко отсалютовал ей. Потом закинул голову и расхохотался громким хриплым смехом.

«Так вот как она почивает, – подумал провост. – И отказывается принять письмо королевы Англии, виляя хвостом перед любовником».

Босуэлл проехал прямо мимо него, величественный и могучий. Вокруг него аркебузиры образовали живую ограду, ощетинившуюся оружием.

Тепло апрельского дня ничуть не просачивалось в холодный каменный Толбут, где Босуэлл занял теперь свое место, чтобы защищаться. На скамьях восседали пятнадцать судей трибунала, председательствовал граф Аргайл, а судебный клерк Белленден вел протокол и распоряжался процедурой. Присутствовал весь шотландский двор, за тремя примечательными исключениями – самой королевы, лорда Джеймса Стюарта и графа Леннокса.

Граф прислал двух представителей – Кроуфорда и Каннингема. Каннингем зачитал бумагу от Леннокса, где было заявлено, что «его лордство не может присутствовать по причине лишь недавнего получения уведомления и из опасения за свою жизнь, ибо получил отказ в просьбе привести с собой стольких сопровождающих, сколько считает необходимым для собственной безопасности. Посему он настаивает, чтобы суд был отложен на сорок дней или на срок, достаточный для поисков доказательств, подтверждающих обвинение против убийц, каковых он требует заключить в тюрьму, покуда не подготовится к обвинению в их адрес».

Босуэлл издал презрительный смешок.

– Сперва он настаивает на суде, требует, чтобы он состоялся до заседания парламента. Теперь излагает причину отсутствия и просит, чтобы «убийцы» – непоименованное множество – сидели под замком, пока ему не будет угодно выступить против них с «доказательствами». Слыхивал ли когда-либо хоть один суд столь нелепые требования? – Насмешливая его речь вызвала общий смех.

– Может, любого, обвиненного в любом преступлении, следует запирать на замок по прихоти одного человека, просто на случай, если тот пожелает тем временем выдвинуть против него обвинение? Стыдно, джентльмены! Это графа Леннокса надо держать под замком – за слабоумие!

Он медленно повернулся кругом, озирая ряды уставившихся на него людей. Их разноцветные плащи сверкающими пятнами выделялись на тускло-коричневом фоне деревянных скамей.

– Тем не менее, хоть графа здесь нет и формально обвинить меня некому, я с удовольствием отвечу на любой вопрос, который вам угодно будет задать. Ибо прежде всего желаю смыть с себя обвинение в преступлении.

С десяти утра до семи вечера собравшиеся обсуждали «чудовищное злодеяние», но никто не смог предложить ответа. Никто не знал, кто его совершил, зачем его совершили, сколько людей было замешано и даже кто был намечен жертвою заговора. Наконец усталый и голодный граф Аргайл прекратил разбирательство.

– Вы оправданы, – объявил он. – Обвинение отсутствует, и свидетельств против вас не приводится. Вы свободны, можете идти.

– Благодарю вас, милорды и друзья, за терпение, – сказал Босуэлл. – Я уверен, что вы проголодались. И настаиваю, чтобы вы присоединились ко мне, как гости, за ужином в таверне Эйнсли, как только соберете вещички. Хвала Господу! – Он сделал преувеличенный благодарственный жест и накинул на плечи плащ.

Таверна была большая, из нескольких смежных комнат. В одной, самой дальней, поставили длинный стол, положив доски на козлы, чтобы усадить компанию, которую привел с собою лорд Босуэлл. Эйнсли, хозяин, хлопотал, устраивая важного графа, начинавшего, кажется, править городом. Он вошел, словно направлялся куда-то еще, на приятную неожиданную встречу.

– Я хочу утолить жажду всех и каждого, – заявил Босуэлл, – лучшим вином, какое у вас имеется; пусть пьют, кто сколько может. Тем, кто предпочитает эль, с радостью предложу, сколько душе угодно. А после обеда подайте виски. – Он заметил взгляд Эйнсли и заверил: – Цена не имеет значения. Что до еды, я пожелал бы барашка и говядину, самую лучшую, разумеется. Белого хлеба. – Он кивнул при появлении гостей. – Рассаживайтесь, друзья.

Они осторожно уселись, пока Эйнсли с подручными зажигали посреди стола свечи. Свет разгорался, и с того конца, где сидел Босуэлл, стали видны лица. Рядом расположился Мортон с суровыми горящими глазами, с другой стороны – Аргайл. Остальные – добродушный блондин Хантли, серьезный Сетон, Кессилис, Сазерленд, Ротс, Гленкерн, Кейтнесс, Бойд, Синклер, Семпилл, Олифант, Огилви, Росс, Херрис, Хьюм – вопросительно смотрели на Босуэлла. Другие, на дальнем конце стола, выжидали.

– Друзья мои, не глядите так хмуро, – проговорил Босуэлл, вставая. – Сегодня ночь моего освобождения от грязного набора лжи и подозрений. Благодарю вас за все, что сделали вы для спасения чести моего имени, имени Джеймса Хепберна, никогда не нарушавшего клятвы верности, и не судимого за предательство, и получившего оправдание, так что и я и потомки мои могут жить гордо. – Он поднял стакан. – Прошу вас выпить. Выпьем за честь. Выпьем за храбрость.

Он сел. Он был в изнеможении. Бессонная ночь, нервное напряжение перед надвигающимся судом – все это начинало сказываться. Ему казалось, что он вот-вот рухнет, потеряет сознание, погрузится в себя. Он принудил себя вновь исполниться сил. Еще многое оставалось сделать.

Он принялся жадно есть принесенную и поставленную перед ним говядину с хлебом, едва сдерживаясь, чтобы не рвать еду зубами. Заметил, что и другие, сперва скованные, последовали его примеру, слышал стук ножей по оловянным блюдам – личных ножей, ибо каждый мужчина ел с собственного кинжала. Потом увидел, что Эйнсли несет еще кувшины вина и эля и забирает пустые. Хорошо. Им надо как следует выпить нынче ночью.

На столе сменялись кувшин за кувшином, шум становился громче. Мужчины даже начинали смеяться, расслабились, положили ножи на тарелки, набив желудки, откидывались назад, свешивали кружившиеся головы.

– Добрая ночка, – заметил Хантли, редко высказывавший свое мнение. – Теперь, будем надеяться, духи успокоятся.

– Ну да, – подтвердил Мортон, проливая вино на бороду, где оно исчезало в густых волосах. – В Шотландии духов полным-полно, пускай водят компанию друг с дружкой. Теперь Риччо с королем снова могут играть в теннис. Хо-хо!

– Упокой, Господи, их души. – Босуэлл надеялся, что это прозвучало убедительно. Потом кивнул Аргайлу.

Были доставлены восемь бутылей горского виски из поместий Гордона.

– Давайте теперь испробуем лучшего в Шотландии виски, – предложил Босуэлл, кивая в сторону своего шурина Хантли, покрасневшего от гордости.

Стаканы были вытерты, бутыли пущены по кругу. Душистая коричневая жидкость обожгла горла и протрезвила головы.

Босуэлл не пил, хотя поднимал стакан и притворялся, что отхлебывает. Не пил он и вина. Он ждал.

Когда через полчаса вся компания напилась и принялась тепло улыбаться ему, он поднялся и мягко заговорил:

– Джентльмены, друзья и товарищи, я желал бы заручиться вашею помощью. Я знаю, за границей могут найтись люди – невежественные дураки, которые не понимают Шотландии, никогда не пробовали нашего виски, не ели нашего хлеба, – готовые посмеяться над нами и посчитать, будто мы не способны ни творить правосудие, ни управляться своими силами. Они усомнятся в нынешнем расследовании, поставят под вопрос честь каждого из нас. Чтобы избегнуть сего, чтобы защитить всех нас, прошу вас подписать следующий документ.

Он развернул его. Он с усердием и тщательностью сочинял его на рассвете, ибо ставил тут величайшую в своей жизни ставку.

«Мы, нижеподписавшиеся, признаем, что благородный и могущественный лорд Джеймс, граф Босуэлл, будучи не только опороченным и обвиненным плакатами и иными способами, клеветнически измышленными его недоброжелателями и тайными врагами, в совершении и сопричастности к злодейскому убийству короля, покойного супруга ее королевского величества, но также представший за упомянутое убийство перед судом вследствие нарочитых посланий, направленных ее величеству, и выражавших сие требование и желание графа Леннокса, и допрошенный и судимый благородными дворянами, равными ему по происхождению, и иными вельможами доброй репутации, признан непричастным и невиновным в упомянутом злодействе и полностью оправдан.