Маргарет Джордж – Елизавета I (страница 22)

Пока они льстили и кланялись, Ди настойчиво прошептал мне на ухо:

– Я не сказал вам худшего. Я увидел в гороскопе герцога ужасный конец. Это биотанатос, ваше величество.

Это было так чудовищно, что он не осмелился произнести этого по-английски. Но я знала греческий, и это значило «насильственная смерть посредством самоубийства».

Ввиду всех вышеупомянутых обстоятельств я прекрасно понимала, что нашим матримониальным планам не суждено больше сбыться. Меня разрывало между облегчением и крушением надежд. Несколько дней спустя Франциск прибыл официально и был торжественно принят при дворе. Драгоценные воспоминания об этих ухаживаниях остались в наших сердцах, но продолжаться под безжалостным оком общественности они не могли. А мы не могли больше быть сами собой, ибо принадлежали другим.

И тем не менее я озадачила даже саму себя, объявив о своей помолвке при свидетелях с галереи Уайтхолла. Зачем я это сделала? Есть такие, кто считает меня мастерицей хитроумных игр и политических жестов, но тут даже я сама терялась в догадках относительно собственных мотивов. Быть может, мне хотелось испытать, пусть всего на день, те чувства, какие испытывает будущая невеста. Ибо наша помолвка продлилась всего день. В ту ночь я так и не сомкнула глаз от страхов и дурных предчувствий, одолевавших меня.

Когда рассвело, я поняла, что не могу идти дальше.

Я сказала Франциску, что еще одной такой ночи попросту не переживу. Я вернула ему кольцо и закрыла для себя вопрос замужества раз и навсегда.

Ди не ошибся, Франциску не выпало счастливой судьбы. Он бесславно умер от лихорадки (не был убит и не совершил самоубийство, если, конечно, не считать самоубийством готовность выйти на поле боя) всего через два года после того, как отплыл от наших берегов в новой попытке снискать славу на нидерландской земле. Я носила по нему траур. Я оплакивала смерть моей юности.

А что же Дадли? В конце концов мы возобновили отношения, но между нами всегда стояла она. Она вечно маячила где-то на заднем плане, плетя козни и интриги, точно паучиха. Их сын умер совсем маленьким; больше детей у них не было. Дадли был безутешен; помимо того, что он любил мальчика, ему отчаянно необходим был наследник. Что толку от пожалованного ему титула графа Лестера, огромного поместья и замка Кенилуэрт, если не будет сына, которому все это можно передать? Так оно и случилось.

Теперь Франциск и Дадли лежали в земле, не оставив потомства, а мы с Летицией остались жить.

Ноздри мои защипало от едкого запаха. В западном окне догорал закат над Мортлейком. Уолсингем застонал и заметался. Прошлое промелькнуло в моей памяти в один миг и растаяло. Я снова очутилась в настоящем. Успевшая вернуться с охапкой ароматических трав Фрэнсис одну за другой отправляла сухие былинки в огонь. Их запах вернул меня к реальности.

Я улыбнулась ей. Дневник, оставленный в кресле, исчез. Она сама о нем позаботилась.

Уолсингем умер три дня спустя. Хоронили его ночью – из опасения, что на похороны заявятся кредиторы и станут требовать причитающееся. Так не подобало. Как я уже говорила, если бы у Англии были деньги, ее верный слуга не умер бы такой смертью, а отправился на заслуженный отдых богачом. Те, кто служил мне, платили за свою верность немалую цену. Мне оставалось только надеяться, что Господь вознаградит их лучше моего.

14

Меня беспокоила Фрэнсис. Ее страдания по Эссексу, о которых я узнала, заглянув в дневник, тревожили. Для такой девушки, как она, влюбиться в Эссекса было верным способом испортить себе жизнь. Он носил высокий титул и, без сомнения, жену себе стал бы искать исключительно среди равных по положению. К тому же он был известный сердцеед и чересчур уж любил общество женщин. Как и все люди подобного склада, он способен был заставить свою жертву поверить, что она единственный объект его искреннего и неподдельного интереса. По всей очевидности, этот талант он унаследовал от матери. Девушкам вроде Фрэнсис делать рядом с таким нечего, и чем скорее она поймет это и ради своего же блага выкорчует из своего сердца чувства к Эссексу, затушит их, точно опасный костер, тем лучше для нее.

Быть может, мне самой подыскать осиротевшей бесприданнице мужа? Быть может, это мой долг перед моим верным Уолсингемом? Быть может, одернуть Эссекса, приказать ему, чтобы прекратил дразнить Фрэнсис?

Я терпеть не могла вмешиваться в чужую личную жизнь. Как у королевы, у меня была такая прерогатива, еще и поэтому я старалась этого избегать. Единственное, чего можно было добиться подобным вмешательством, – это настроить человека против себя, и все ради чего? Никакой конечной цели у него не было.

Таким размышлениям я предавалась одним майским утром, хмуро сидя за письменным столом, когда ко мне подошла Марджори.

– Ваше величество, у меня важные новости. – Она дождалась, когда я вскину на нее глаза, и лишь тогда сказала: – Фрэнсис Уолсингем вышла замуж за графа Эссекса.

– Что? – только и смогла произнести я и потом: – Когда?

– Предположительно, хотя наверняка я утверждать не могу, они поженились практически сразу или даже еще до того, как умер Уолсингем.

– Тайком!

А она оказалась умненькой девушкой. Умнее, чем я считала.

Однако мое первоначальное мнение никак не изменилось. Она не будет с ним счастлива. Эссексу нужна рядом пылкая и сильная женщина, которая уравновешивала бы его. Фрэнсис ему не пара. Меня вдруг обожгло мыслью: а может, он женился на ней потому, что она была вдовой сэра Филипа Сидни, а Сидни завещал свою шпагу Эссексу? Не мог же он на этом основании решить, что обязан, в ветхозаветном духе, унаследовать и его жену?

– Это трагедия для них обоих, – сказала я. – Мне нужно поговорить с Эссексом. Пошлите за ним.

Мы встретились в уединении моих внутренних покоев. Когда он вошел, я сидела. Вставать я не стала. Он опустился передо мной на колени. Я продержала его так довольно долго, прежде чем дозволила подняться.

– Ну, Эссекс, что вы можете сказать в свое оправдание? Брак заключается на всю жизнь. Мне доводилось слышать о йоменах, которые прожили с одной женой по пятьдесят лет. Вы этого хотите? Вы хотите прожить с Фрэнсис Уолсингем до конца ваших дней?

Среди моих придворных дам он уже успел заработать определенную славу: не пропускал ни одной юбки. По этой части он далеко превзошел даже собственного отчима.

– Если я дам свое соизволение на этот брак, вы должны хранить ей верность. Как вам это нравится?

Выражение его лица подсказало мне, что такого требования он не ожидал. Значит, намеревался совершить рыцарский поступок и жениться на вдове своего почившего героя, а развлекаться при этом рассчитывал с более чувственными и сговорчивыми дамами.

– Я склоняюсь пред мудростью и требованием вашего величества, – произнес он, все так же стоя передо мной со склоненной головой.

– Подумайте хорошенечко. Я – королева-девственница и вопреки грязным слухам, которые ходят обо мне в некоторых кварталах и за границей, знаю, что я та, кем себя называю. В этой чистоте и непорочности я черпаю свой авторитет. Извращений при своем дворе я не потерплю. Вы желаете и впредь оставаться у меня на службе? В противном случае я готова дать вам мое дозволение покинуть двор и удалиться в деревню, к вашей матери.

– О, я желаю служить вам превыше всего на свете! – воскликнул он. – Молю вас, не отсылайте меня прочь! Я хочу быть вашим верным рыцарем!

Он казался таким искренним, его открытый взгляд горел рвением.

– Вы больше не Галаад, целомудреннейший из рыцарей, – сказала я. – Хотя было время, когда я полагала вас таковым.

– Таков был сэр Филип Сидни, – сказал он.

– Пф! – фыркнула я, не в силах сдержаться. – Он умер бесславной смертью!

Эссекс побелел. Кажется, я покусилась на святое.

– Это была благородная смерть! «Тебе нужнее», – сказал он, отдавая свою воду другому страдающему рыцарю!

– Ох, ну и глупец же вы, Эссекс! – Слова вырвались, прежде чем я успела прикусить язык. – Ему вообще нечего было там делать. Вся эта Нидерландская кампания была организована из рук вон плохо. Ему не следовало снимать набедренник. Ему не следовало отдавать свою воду другому раненому. Все это было продиктовано исключительно желанием покрасоваться![5]

Ну вот, я произнесла это вслух.

– Вы попираете основы моих ценностей, – сказал он. – Все, во что я верю, вы безжалостно сокрушаете.

– Значит, вы женились на Фрэнсис, чтобы почувствовать себя благородным? Прекрасно. Чувствуйте. Это будет вам наградой. Иных можете не ждать.

Он снова склонил голову. Я видела, что он потрясен. А он-то ожидал за свой галантный поступок восхищения и воздаяний.

– Да, ваше величество.

– Побудьте некоторое время вдали от двора.

Эссекс открыл было рот, чтобы возразить, но передумал и снова закрыл его.

Он ушел. Глупый мальчишка, которому, без сомнения, вскружили голову восторженные взгляды Фрэнсис, млевшей от его нарядов, и мнимый долг перед погибшим другом. Я покачала головой; эта встряска определенно согнала с меня сонливость. Однако застарелый душок воспоминаний о Лестере теперь вился, точно дым, вокруг живого Роберта Деверё, его пасынка. Почему мне вообще не все равно, что он сделал? Мои собственные мотивы стали казаться мне подозрительными.

В покоях невозможно было дышать. Нужно было выбраться на свежий воздух. Я решила: прогулка верхом – вот что мне сейчас нужно. Когда я мчалась на лошади через поля, никто не докучал мне разговорами.