Маргарет Джордж – Елена Троянская (страница 43)

– И они встретятся с Гесионой?

Менелай усмехнулся:

– Разумеется, нет. Агамемнон не допустит этого. При встрече Гесиона скажет, что не хочет возвращаться в Трою. Тогда Приам перестанет требовать изменения ее горестной участи, и Агамемнон лишится возможности возмущаться требованиями Приама.

Менелай вздохнул и добавил:

– По-моему, молодые люди не горят желанием освобождать Гесиону – нужно отдать должное их здравомыслию. Они пустились в путь, чтобы ублажить Приама и повидать Грецию. Молодежь любит странствовать по свету.

Я встала с постели и хлопнула в ладоши, вызывая служанку.

– Я очень сожалею о смерти твоего деда.

– Да, как только исполню долг гостеприимства, сразу отплыву на Крит. Обычай есть обычай. Гость – лицо священное, и его нужно принять как полагается.

Да, закон гостеприимства у нас свято соблюдается. С детства нас учат: «Уважай богов, уважай родителей, уважай гостя». Таковы три важнейшие заповеди. Гостя нужно развлекать, даже если близкий человек находится при смерти или умер. Мы все помним историю о том, как царь Адмет принимал Геракла у себя во дворце, в то время когда царица умирала. Геракл узнал, что в доме горе, только услышав рыдания домочадцев. Союз, который заключают гость и хозяин, передается по наследству. Даже «гостеприимцы по отцу» не вправе причинять друг другу вред и воевать друг с другом. Узнают же они друг друга по «символу» – дощечке, которую некогда отцы или предки, заключая союз гостеприимства, разломали пополам.

Итак, девять дней Парис будет нашим гостем. Девять дней… Я боялась выйти из комнаты и снова с ним встретиться. Еще больше я боялась с ним не встретиться.

Чтобы Менелай с Агамемноном могли скорее отправиться на Крит, решено было традиционный торжественный пир в честь гостей устроить тем же вечером. Мне пришлось расстаться с надеждой просидеть весь день в своих комнатах. Я отдала распоряжения поварам, и они трудились с полудня не покладая рук. Я велела украсить залы цветущими ветками персика и миндаля, приказала самым искусным игрокам на лире явиться, когда станет смеркаться, во дворец, известила родителей и братьев о предстоящем пире. Я больше не испытывала неловкости, посылая за родителями, поскольку давно ходила в царских сандалиях, носила золотую диадему и привыкла распоряжаться во дворце. Все приготовления я сделала, не выходя из своих покоев, опасаясь встречи с Парисом.

Стемнело, на землю упали синие сумерки – «прозрачные», как их называют. Солнце скрылось, и над горизонтом ярко засияла звезда Афродиты, большая и светлая. С юга дул ветерок, теплый и ласковый.

Пришло время одеваться, и я позволила девушкам самим выбрать для меня наряд, не представляя, как мне одеться. По правде говоря, это не имело значения: будь моя воля, я бы выбрала такое платье, чтобы сделаться невидимкой. А вместо этого я терпеливо сидела, пока девушки переплетали мои локоны золотыми нитями, надевали диадему с золотым символом солнца надо лбом и шептали слова восхищения.

– Ты сегодня такая тихая, госпожа, – сказала одна из служанок. – Мне кажется, надень мы свиной пузырь тебе на голову – ты и то не промолвишь ни слова.

Ее болтовня вывела меня из равновесия.

– Помолчи! – приказала я.

Служанка переглянулась с остальными, многозначительно приподняв бровь.

Прозрачные сумерки сгустились, стало совсем темно. В зале зажгли светильники. Оттуда слышались звуки лир и виднелась полоска света. Я глубоко вздохнула и переступила порог. Не сделав и трех шагов, я почувствовала, как в висках под диадемой стучит кровь.

В зале матушка держала за руку Гермиону и показывала ей чужеземцев.

– Дорогая дочь, – обратилась мать ко мне, – я думаю, это прекрасная возможность научить Гермиону, как вести себя на придворных празднествах – ведь их будет немало в ее жизни. Ей уже девять лет.

Мы с матушкой давно перестали в разговорах упоминать о том, что у Гермионы может появиться брат или сестра.

– Мамочка! – воскликнула Гермиона и бросилась ко мне. – Ты просто как… как царица!

Обычно дочь видела меня в повседневной одежде – когда мы с ней играли или гуляли.

– Она и есть царица, – сказала матушка с гордостью.

– Ты тоже, – напомнила я дочери.

Я наклонилась к ней и улыбнулась.

– Ты тоже станешь царицей. Быть царицей не так уж трудно. Просто в торжественных случаях нужно надевать особую одежду. Все остальное время жизнь царицы не отличается от жизни других людей, следует лишь привыкнуть к тому, что на тебя постоянно смотрят.

– Почему?

Гермиона нахмурила бровки.

– Потому что люди, как это ни грустно, хотят найти в царице недостатки.

– У тебя нет ни одного! – уверенно заявила Гермиона.

Ее чистосердечная преданность заставила меня улыбнуться. О, если б мы, родители, всегда были достойны детской веры в нас!

– Когда вырастешь, найдешь во мне множество недостатков.

– Эти люди, – заговорила матушка, – они мне не нравятся.

Она кивнула в сторону очага, где горели кедровые и сандаловые поленья, потрескивая и наполняя комнату ароматом.

– Мне кажется, они шпионы. Приам прислал их, чтобы выведать наши слабые места. Я думаю, он собирается напасть на нас.

– Из-за своей старшей сестры?

Меня удивила подозрительность матери.

– Все понимают, что сестра – всего лишь предлог.

С этими словами мать приблизилась вплотную, и я почувствовала слабый запах лилий, столь любимый ею.

– Приам считает, что мы готовимся к войне, и Агамемнон действительно этот вопрос для себя уже решил. Чует мое сердце, войны не миновать.

Я вспомнила, как Агамемнон не так давно в Микенах демонстрировал оружие и доспехи.

– Надеюсь, ты ошибаешься, – только и сказала я, но сердце сжалось от предчувствия.

– Пойдем, я хочу на них посмотреть! – Гермиона потянула меня за руку.

Менелай шагнул к нам, его лицо озарилось радостью. Он раскинул руки нам навстречу. Оказавшись в его объятиях, я увидела Париса, который неподвижно стоял вполоборота. Одного взгляда на его профиль хватило, чтобы кровь в моих жилах сразу и вспыхнула, и похолодела. Парис еще здесь. Он не растаял с наступлением утра. Это не сон.

– Познакомься, это наши почтенные гости, – сказал Менелай, чуть отступив назад, чтобы я оказалась впереди. – Парис, сын царя Приама, и Эней, царевич Дардании и сын…

– Прошу вас, не надо, – перебил Эней.

Он покраснел.

– Анхиса, – договорил Менелай и повернулся ко мне. – Елена, я рассказал гостям о своем путешествии в Трою, которое совершил в молодости. Скажите, крепость и храм Афины на вершине – они все такие же?

О, как он старался быть любезным и приветливым! Ответил Эней, не Парис:

– Да, такие же. Храм со статуей Афины – мы называем ее Палладий – остается неизменным со дня постройки. Там мы устраиваем праздники в честь богини, совершаем жертвоприношения.

– А на горе все так же дует ветер? – Менелай рассмеялся. – Хотя куда ж он денется! Ветер не подвержен разрушению. Однажды, чтоб отдохнуть, я положил на землю тяжелый мешок. Это было на северо-восточном склоне горы. И что вы думаете – не успел я оглянуться, как ветер подхватил его, перевернул в воздухе и бросил на землю!

Парис рассмеялся:

– Да, этот ветер я помню, сколько живу в Трое!

Этот голос. Неповторимый голос. Я снова его услышала, и мое сердце возликовало!

– Ты живешь в Трое не так долго, чтобы тебе успел надоесть тамошний ветер! – раздался грубый голос: в разговор вмешался Агамемнон. – Я прав?

Если он рассчитывал смутить Париса своим выпадом, то просчитался. Легкая, как бабочка, улыбка скользнула по губам Париса, и он со смехом ответил:

– Да, ты прав.

И, повернувшись к нам, признался:

– Я родился царевичем, но узнал об этом совсем недавно.

– Как это случилось? – не унимался Агамемнон.

– В моей судьбе происходили внезапные перемены. Но давайте подождем, пока все соберутся. Эта история потеряет увлекательность от повторения.

Агамемнон что-то проворчал в ответ, затем наполнил вином золотой кубок.

– Надеюсь, чаши у всех полны? – многозначительно произнес он.

Гости стояли с пустыми руками. Менелай рассыпался в извинениях. Мне было невыносимо видеть его таким.