Маргарет Джордж – Елена Троянская (страница 120)
Антенор откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
Это было слишком!
– Нет! Я даже решила вернуться. Но умные люди убедили меня в бессмысленности этого поступка. И я послушалась. Греки приплыли сюда не ради Елены. Я не столь глупа, чтобы так думать.
Он смотрел на меня, словно прикидывая, можно мне верить или нет. Я тоже смотрела ему прямо в глаза. Вдруг в моей голове всплыли давние намеки моей матери отцу о том, как в его отсутствие она принимала троянского посланца и что эта обязанность не была ей в тягость.
Антенор был хорош собой, даже красив. Такой вполне может приглянуться царице, особенно заскучавшей в одиночестве.
– Ты мудрая женщина, – сказал он наконец.
– Мне это качество досталось по наследству.
– От кого?
– Не знаю, но кто бы он ни был, я испытываю к нему искреннюю благодарность.
– Безусловно, человек должен питать благодарность по отношению к своим предкам, – кивнул Антенор. – Значит, мы не будем делать никаких предложений грекам. Что ж, мой друг…
– Разве я твой друг? Если так, то я рада. В таком случае нас можно считать старыми друзьями. Насколько я могу судить, ты некогда посещал Спарту и знаком с моими родителями.
– Увы, только с матушкой. – Он развел руками. – Твой батюшка отсутствовал в ту пору: воевал с Фиестом. Но твоя очаровательная матушка радушно встретила меня. Она показала мне дворец: чудесный дворец, который возвышается над долиной, над извилистым Евротом. Помнится, мы…
– Не сомневаюсь, что вы приятно провели время, – перебила я.
Не то чтобы он нахмурился – его воспитанность не допускала подобного выражения чувств, – но легчайшая тень пробежала по его лицу, и он продолжил:
– Прежде всего мы отправились на прогулку вдоль Еврота, который тогда сильно разлился из-за таяния снегов. Прекрасная река! Там водятся необыкновенные лебеди: гигантские и величавые, каких я больше нигде не видел. Один из них даже напал на нас! О, прости, Елена… Может, мои воспоминания неуместны? У него были несказанной красоты перья: ослепительно-белые. – Антенор встал и достал резную шкатулку. – Одно у меня сохранилось, сейчас найду. Вот оно! Держи.
И он положил мне на ладонь перо, от которого исходило сияние. Его белизна за долгие годы нимало не поблекла. Точно такое хранилось в шкатулке у матери. Так в память о ком мать хранила перо – о лебеде или о человеке, вместе с которым любовалась лебедем? Кто же на самом деле мой отец?
Время текло неравномерно: то стремительно летело, то, когда казалось, что вот-вот произойдет решающая битва или возникнет новая инициатива, оно вдруг замирало, становилось неподвижным.
Хотя эта неподвижность была кажущейся: ход времени не останавливался. Впрочем, может ли природа служить тут надежным свидетельством? А если рост деревьев подчиняется не естественным законам, а воле богов, которые управляют не только нами, людьми, но и сменой времен года? Могу ли я, посмотрев на дерево, сказать: раз добавилось годовое кольцо – значит, прошел год? Иногда казалось, что греки стоят под Троей целую вечность, иногда – что появились вчера. Времена года сменяли друг друга, не принося изменений: греки ждали, и ждали, и ждали. Ждали и мы.
Однажды холодной ясной ночью Геланор пришел во дворец. Половинка луны лила печальный свет на истоптанную равнину, отделявшую цитадель от лагеря греков. Все было неподвижно, только вдали поблескивало море. Волны всегда захватывают любой свет, чтобы отразить его.
– Мы с Гектором готовим лазутчика. Он показывает большие успехи, Гектор доволен, – сказал Геланор. – Его имя Долон – ненастоящее, конечно. Да и кто знает настоящее? Он уже вполне готов к отправке в лагерь греков.
– Я думал, в лагере греков давно работают твои люди, – заметил Парис.
– Конечно, работают. Но то мои люди. А этот будет человек Гектора: ему важно, что он сам его подготовил… Я-то, может, Долона бы и не выбрал… Впрочем, это не имеет значения, – оборвал себя Геланор.
– Нас никто не подслушивает, – заверила я. – Здесь нет шпионов – если только ты сам их не подослал к нам. Так что тебя смущает в Долоне?
– Дело в том, что Долон… – Геланор прикусил край губы, как обычно, когда что-то обдумывал. – Слишком тщеславен. Враг может этим воспользоваться. Если они раскусят его, то он забудет об осторожности. У хорошего разведчика не должно быть тщеславия. Да и к чему оно ему? Ведь его личность – вымышленная.
– Есть люди, которые ни при каких обстоятельствах не могут избавиться от своей личности или спрятать ее под плащом, – ответил Парис.
– Потому таких людей и не следует брать в разведчики, – ответил Геланор. – Тщеславие гораздо чаще выдает разведчика, чем предатель.
За стенами дул холодный ветер, а мы согревали себя вином и наслаждались обществом друг друга. Эта картина и сейчас стоит у меня перед глазами, будто нарисованная художником: задумчивый Геланор, юный и прекрасный Парис, я, счастливая видеть тех, кого люблю. Их лица совсем рядом – я могу коснуться их.
Оба войска готовились к очередному сражению. Троянцы выходили из Скейских ворот обычным порядком, разве что в большем, чем обычно, количестве. Со дня на день ждали подкрепления: фракийцев, ликийцев, карийцев, мисийцев, а там, глядишь, и амазонок.
Греки тоже вышли в полном составе, словно вспомнив, что прибыли сюда воевать, – после того как просидели столько времени на берегу, совершая пробные вылазки. И чувствовалось, что они хотят воевать. Мы видели, как перемещается линия, разделявшая два войска: сначала она проходила посередине поля, потом сдвинулась в сторону греческого лагеря. Потом наступила ночь.
В город никто не вернулся. Наши воины заночевали в поле. Той ночью троянцы стали лагерем близ греческих кораблей. С крыши я видела языки костров, разбросанных по долине вплоть до частокола и рва, которые устроили греки за время перемирия. Греки оказались оттеснены за ров и затаились там. Вперед, троянцы, вперед! Как-то вы проявили себя?
Троянцы проявили себя прекрасно, и мой Парис – лучше всех. Он ранил врачевателя Махаона, высокородного Эврипила и, что куда важнее, Диомеда – хвастливого выскочку, который когда-то ранил Энея. Досадно только, что, поскольку Парис сделал это из лука, Диомед стал насмехаться над ним, называя трусом и молокососом – лук, дескать, не оружие воина. Но какая разница? Диомед кричал это, зажимая рану, с лицом, перекошенным от боли. И самое главное, были ранены Агамемнон, Менелай и Одиссей. Пусть несерьезно, но все же лучшие бойцы греков выведены из строя. Если бы Ахилл с Патроклом не отсиживались в своем шатре, то, весьма вероятно, они тоже были бы ранены – или даже убиты.
Менелай ранен. Я не понимала себя, но испытывала жалость к нему и даже молилась, чтобы он не очень страдал. Он поплатился за то, что стал преследовать меня, но почему-то это не радовало меня. Другое дело – Агамемнон, к нему я не питала ни малейшей жалости, и никакие его страдания не искупят того, что он совершил со своей дочерью и женой. Я надеялась, что он в агонии, корчится от боли, а Менелай уснет благодатным сном и проснется здоровым. Что касается Одиссея, стоит надеяться, что рана поразит его голову и лишит возможности строить коварные замыслы против Трои.
Пришло сообщение, что Долон был перехвачен Одиссеем и Диомедом на полпути в греческий лагерь еще накануне битвы, в которой те получили ранения. Силой добыв у Долона нужные сведения, они перерезали ему горло и поспешили туда, где, как они узнали, стоял лагерем фракиец Рес. Бесшумно убив Реса и двенадцать его спящих товарищей, они увели принадлежавших ему прекрасных белоснежных лошадей, про которых говорили, что те быстрее ветра. Захват лошадей Реса имел огромное значение: оракул предсказал, что Троя останется неприступной, если этим лошадям дадут троянского корма и напоят из реки Скамандр. Ни того ни другого люди Реса сделать не успели. Когда оставшиеся в живых фракийцы проснулись и увидели, что их царь Рес убит, а лошади исчезли, они в страхе бежали, и греки перебили почти всех бегущих.
В ту минуту я поняла, что наибольшую опасность для троянцев представляет Одиссей. Не потому, что он великий воин – это не так, – а потому, что он может броситься внезапно, как змея из-под камня. Агамемнон, Менелай, Идоменей, сыновья Нестора – они правят своими колесницами, орудуют мечами и щитами, побеждают или погибают. Одиссей же таит в себе неведомую опасность, он похож на смертельную ловушку, присыпанную безобидной травой.
Ко мне пришла Эвадна: она бесшумно переступила порог, когда я стояла на балконе и смотрела на костры в долине. Я даже не заметила, как она очутилась рядом со мной. Я была рада ей: одно ее присутствие меня успокаивало.
– Тебе не видно: вся долина усеяна сотнями огоньков. Это наши костры. Троянцы подобрались вплотную к греческим кораблям, – радостно говорила я, еще ничего не зная о поимке Долона.
– Это хорошо, моя госпожа. Но меня тревожит завтрашний день. Чует мое сердце, приключилось что-то дурное.
– Но не с Парисом?! – крикнула я. – Признайся!
– Нет, не с Парисом. Это я бы почувствовала гораздо сильнее. Но случилась какая-то беда. У меня опять появились видения. – Эвадна пыталась смягчить свои слова. – После смерти нашей змейки я долго ничего не видела. Может, потому что нечего было видеть. Но ты знаешь, как себя чувствуешь, когда внезапно теряешь дар и откровения перестают посещать.