Маргарет Джордж – Елена Троянская (страница 119)

– Ты так говоришь, потому что тебе не терпится опробовать свои снаряды, начиненные насекомыми, – ответила я.

– Должен признаться, мне удалось их усовершенствовать. К тому же на крайний случай можно воспользоваться зараженной одеждой из храма Аполлона.

Парис смотрел на страдающих, стенающих мужчин.

– Завтра в это же время мы выступаем, – сказал он. – Гектор нас поведет.

Я поднялась на сторожевую башню и оттуда смотрела, как уходят воины. Странно, но я нашла башню пустой: то ли лучники заступают на пост только во время боя, когда существует угроза прорыва, то ли я попала на смену караула.

Внизу собиралось войско. Все ждали Гектора. Вдруг кто-то вошел на башню. Я не видела кто – заметила краем глаза лишь шлем с конской гривой и гребнем. Я отступила в угол и тут увидела, что воин не один: с ним женщина, а у нее на руках младенец, которого она протянула мужчине. Ребенок отшатнулся и заплакал, тогда мужчина снял шлем и положил на землю.

– Тише, тише, – успокаивал он ребенка, и я узнала голос Гектора.

– Его пугает гребень с конским хвостом. Ему страшно, – послышался голос Андромахи. – Страшно, когда отец – воин. Гектор, не покидай нас!

Андромаха сжала руку мужа.

Всегда четкий профиль Гектора дрогнул.

– Женщина, о чем ты говоришь? – В его голосе, обычно глубоком и размеренном, звучало печальное недоумение.

– Ты все, что есть у меня. Нет ни отца, ни милой матери, ни братьев. Всех умертвил звероподобный Ахилл. Теперь для меня ты и отец, и мать дорогая, ты мой единственный брат и любимый супруг. А потеряв тебя, мне лучше в землю сойти. Сжалься над нами сегодня, останься на башне, чтобы не оставить сына сиротой, а меня – вдовой.

– Если, как трус, я уклонюсь от битвы, падут духом все троянцы, и мы проиграем, – ответил Гектор и отступил от нее, как бы отгораживаясь.

– Но разве может спасение целого города зависеть от одного человека? Посмотри – вон там сотни и тысячи готовых сражаться. А ты – наследник Трои, сын Приама, отец моего сына, побереги себя!

– Если наследник Трои и сын Приама трусит, то почему должны сражаться остальные? – Гектор говорил медленно, из глубины души. – Ах, Андромаха! – Гектор притянул жену к себе. – Сам знаю в душе, предчувствую сердцем: священная Троя погибнет. Погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Андромаха застонала и спрятала лицо на груди у Гектора.

– Но больше всего страшат меня не страдания прочих троянцев, сколько твои, Андромаха. Ахеец тебя уведет в неволю, сына погубит. Пусть же я раньше умру и не увижу дня гибели Трои, не услышу предсмертных криков троянцев.

– Зачем же тогда ты идешь? Если нет надежды…

– Потому что я наделен двойным зрением: Троя обречена – но Троя во мне нуждается. Мой сын должен вырасти мужем, многим лучше отца, – но мой сын младенцем умрет. Милая, у меня нет предков среди богов. Я простой смертный. Боги не станут меня защищать. Я могу рассчитывать только на свои силы. Но не печалься обо мне. Против судьбы никто не пошлет меня в царство Аида, а от судьбы никто из людей не спасется.

Он ласково отстранил Андромаху и взял на руки маленького сына, Астианакса. Мальчик на этот раз заулыбался, стал гладить ладошкой отца по лицу.

– Мне пора.

Гектор вернул сына Андромахе.

Он надел шлем и вышел, не оглядываясь, чтобы не растерять решимость.

Андромаха стояла, плача и прижимая к груди Астианакса, который захныкал, глядя на мать.

Я не хотела, чтобы они узнали, что я была свидетелем их разговора. Такие минуты люди должны переживать наедине. Поэтому, задержав дыхание, я прокралась к выходу. Андромаха ничего не видела: ее залитые слезами глаза были закрыты, она прижимала к себе сына. Я спускалась по лестнице, по-прежнему не дыша. Мои легкие готовы были разорваться: лишь ступив на землю, я сделала глубокий вдох.

– Елена!

Я слишком поздно заметила шлем с гребнем: сильная рука схватила меня и потащила под лестницу.

– Ты подслушивала? – Гектор был в ярости.

– Я первая пришла на башню, – сказала я, осознав, что оправдываюсь, будто провинившийся ребенок. – Я хотела побыть одна. Мне приходится быть одной: мое присутствие раздражает людей. Но должна же я знать, что происходит! Мне это так же важно, как остальным. Нет, важнее!

Его рука разжалась, и он отпустил меня.

– Хорошо, что на твоем месте не оказался кто-нибудь другой. – Гектор говорил очень тихо. – Все слишком просто смотрят на вещи. Ты одна способна глядеть с разных сторон.

– К сожалению, я вижу не больше того, что вижу.

– С самого начала мы с тобой знали многое, чего не замечали другие. Вот почему я могу довериться тебе. Позаботься об Андромахе и моем сыне, когда пробьет час. – Не дав мне возразить, он продолжил: – Я сказал – и ты это слышала – более всего меня печалит участь Андромахи, которая постигнет ее, когда… если Троя падет. Но ты уцелеешь и сможешь ее защитить.

– На меня первую обрушится ярость греков, когда они захватят город, – сказала я и тут же поправилась: – Если захватят.

– Нет, тебя они не тронут. Во-первых, ты тоже гречанка. Во-вторых, ты станешь для них наградой за победу.

– Нет, лучше смерть!

– Но ты не умрешь, – спокойно повторил он. – Ты сильная. Ты живучая. И если Андромаха будет держаться поближе к тебе, она тоже спасется. А может, и мой сын.

– Прошу тебя, Гектор! – Я коснулась пальцами его губ. – Не произноси ужасных слов. Слова обладают способностью сбываться.

– Ты должна обещать мне. – Он убрал мою руку ото рта. – Тогда я буду сражаться со спокойной душой.

– Обещаю. Но будущее не обязательно будет таким ужасным.

– Вот и хорошо. Возьми Андромаху с собой, куда бы ты ни отправилась. А мне пора идти.

Он закрепил ремень шлема у подбородка, быстро догнал свое войско и покинул город.

LVI

В тот день Гектор вернулся живым и был встречен бурным ликованием. Он прошел к себе во дворец, где, я знала, его обняла Андромаха. Она и не ведала, что муж поручил ее моим заботам.

Задача, которую он возложил на меня, была не из легких: чтобы опекать Андромаху, надо самой уцелеть во что бы то ни стало! «Ты живучая», – сказал он. По-моему, это прозвучало как оскорбление. Живучими бывают крысы, которые бегут с тонущего корабля. Они думают только о себе, живут только для себя, лишены совести и чести. Не является ли живучесть противоположностью благородства? Как там Геланор сказал о Гекторе – «он слишком благороден, а благородством войны не выигрывают»?

Может, мы с Геланором – одного поля ягоды? Он – со своими снарядами, начиненными скорпионами, я – со своим инстинктом самосохранения. И все же на мой счет Гектор ошибается. Будь инстинкт самосохранения моей главной движущей силой, я бы никогда не покинула Спарту.

Конечно, Гектор ошибается. Наверняка ошибается.

Последовали несколько дней неофициального перемирия. До меня дошел слух, что Антенор вернулся к своей излюбленной идее: нужно вернуть Елену грекам. Я решила переговорить с ним, прежде чем он обратится с этой идеей к народу.

Никто не отказал бы прославленной Елене во встрече по важному делу. Я знала, что Антенор примет меня, даже если не питает ко мне личной симпатии. Когда слуга объявил советнику о моем приходе, тот передал, что выйдет немедленно. Он появился, влача за собой длинный шлейф, с притворной улыбкой.

– Дорогая царевна, приветствую тебя, – склонил он голову.

– И я тебя, почтенный советник.

– Пройдем, чтобы никто не помешал нашему разговору.

Антенор сделал слуге выразительный жест рукой, который означал, что нас беспокоить воспрещается. Я последовала за хозяином вглубь его темного жилища.

Комната, в которую он привел меня, была невелика, но обставлена с большим вкусом: каждый предмет в ней предназначался для того, чтобы радовать глаз. Напольная ваза в форме осьминога, несколько чаш чистейшего золота на полках вдоль стен. Стулья с резными ножками, инкрустированными слоновой костью, были обиты яркими сидонскими тканями. Две бронзовые курительницы наполняли воздух благоуханием.

Антенор кивнул в их сторону.

– В одной – кипарис, в другой – иссол, – пояснил хозяин. – Каждый из этих ароматов я нахожу слишком крепким, но их сочетание подобно гармоничному браку!

Он помахал ладонью над струей ароматного дыма, сделал глубокий вдох и только после этого повернулся ко мне.

– Чему обязан честью твоего посещения, прекрасная царевна?

– Ты отлично знаешь, – ответила я, садясь на стул, на редкость неудобный, несмотря на прекрасную обивку. – Ты снова выступил с предложением, чтобы я вернулась к грекам, хотя мое возвращение не повлияет на ход войны, и ты наверняка это понимаешь.

Я подумала, сказать ли ему о попытке вернуться, которую я предприняла самостоятельно, и решила, что не стоит.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что единственный человек, который озабочен моим возвращением, – это мой бывший муж, Менелай. Что касается остальных, то им нужны богатства Трои, а не я.

Он пристально смотрел на меня. Дошел ли до него смысл моих слов?

– Агамемнон начал говорить о походе на Трою задолго до моего бегства. Он давно строил эти планы. Мое возвращение для него ничего не значит, – уточнила я.

– Ты боишься возвращаться?