Марджери Эллингем – Цветы для судьи (страница 2)

В конторе она олицетворяла благосклонный и всезнающий ум – один из самых важных и драгоценных ресурсов. За стенами издательского дома ее боялись, уважали и слегка ненавидели. В данный же момент она выглядела неприметной глуповатой старухой, сидящей у огня.

В гостиной было очень тепло. Джон, любивший прохладу, встал.

– Вот что, Джина. Пойду я, пожалуй, – сказал он. – Новый роман Туса – сплошная мешанина, но я намерен довести его до публикации. Я вызвал Туса на завтра.

Приглашая авторов на беседу, Джон всегда говорил, что вызывает их. Это давно стало привычной фразой, унаследованной от Старика.

Мисс Керли заерзала на стуле.

– Знаете, мистер Уиддоусон, по-моему, мистер Тус – очень самоуверенный и упрямый молодой человек, – заявила она и добавила с нескрываемой язвительностью: – На прошлой неделе я видела его обедающим с Филлипсом из «Денвера». Полагаю, они вместе учились.

Джон, понявший ход ее рассуждений, повернул голову.

– Нынешний роман хуже его первой книги, – словно оправдываясь, заметил он.

– Естественно, – кивнула мисс Керли. – Вторые книги всегда хуже. И тем не менее Тус небесталанен. Не хотелось бы его упускать. «Денвер» мне никогда не нравился…

– Согласен, – сухо отозвался Джон. – Я доведу его роман до публикации, – повторил он. – Такое вполне возможно.

Он направился к двери – высокий, импозантный, обаятельный мужчина с худощавым желтоватым лицом и короткострижеными седыми волосами.

На пороге Джон остановился и обернулся со словами:

– Кстати, Джина, где Пол? Тебе известно? Я его с четверга не видел. Наверное, опять умчался в Париж.

Возникла неловкая пауза. Керли невольно улыбнулась. Напористость Пола, его напыщенные фразы и неукротимая энергия бесили двоюродного брата, но лично ее только забавляли. Ироничное замечание Джона про «умчался в Париж» было его первым прямым упоминанием истории, связанной с «Биографией Турлетта». Все, кто сейчас находились в гостиной, помнили прошлогоднюю сентябрьскую коктейльную вечеринку и взволнованный, хотя и неубедительный голос Пола, перекрывавший общий шум: «Говорю вам, мои дорогие, я был настолько потрясен, что перестал существовать в привычном состоянии! Можете считать, что я временно аннигилировался. Я поспешил в Кройдон и сел на ближайший самолет, даже не взяв с собой портфель и не позвонив Джине. Я полетел в Париж и купил „Биографию“!»

«Биография Турлетта», вызвавшая у английских и американских читателей такой же слабый интерес, как средненький дебют в жанре верлибра, а также то, что «Барнабас лимитед» выложил за покупку авторских прав целых пятьсот фунтов, – оба этих факта в совокупности подтверждали правоту запоздалого комментария Джона.

Вопрос Джона вывел Джину из оцепенения. Все ее движения отличались медлительностью. Прежде чем ответить, она грациозно повернула голову и только потом заговорила:

– Не знаю, где Пол. Его с четверга нет дома.

В ее тихом голосе с характерным акцентом уроженки Новой Англии[2] не было замешательства или недовольства. Трудно сказать, удивлялась ли она отсутствию супруга или принимала как нечто само собой разумеющееся.

– Понятно. – Впрочем, Джона отсутствие двоюродного брата тоже не удивляло. – Если нынче вечером он появится, пусть заглянет ко мне. Я буду читать до самой ночи. Кстати, миссис Картер прислала мне чрезвычайно любопытное письмо. Полу пора бы поумерить свой энтузиазм при общении с авторами. А то они потом мнят о себе невесть что и возмущаются, когда их книги не продаются.

На этой недовольной ноте дверь за ним тихо закрылась.

В гостиной послышался сухой, каркающий смех Ричи, на который никто не обратил внимания. Ричи, обычно тихий, чуть меланхоличный, находился вне круга света, восседая на стуле в тени. Кто-то посчитал бы его сентиментальным или трогательным.

Ричард Барнабас – родной брат исчезнувшего двадцать лет назад Тома – был единственным из двоюродных братьев, кто по завещанию Старика не получил доли в семейном деле. Разумеется, в 1908 году, когда Джекоби Барнабас покинул этот мир, Ричи был гораздо моложе, однако все же старше, чем малыш Майк и школьник Пол. Если взять Джона, их возраст разнился ненамного. Сам Ричи никогда не искал объяснения этой загадке, но в завещании имелось примечание, обязывающее бенефициаров заботиться о Ричарде, что проливало некоторый свет на мнение Старика о своем племяннике.

Двоюродные братья исполнили это обязательство типичным для фирмы, а может, и для всего издательского дела способом: выделили Ричи комнатенку на верхнем этаже, назначили приличное жалованье и дали должность «чтеца». Свою работу он делил с двадцатью или тридцатью лицами духовного звания, старыми девами и бедствующими школьными учителями, разбросанными по всей стране. Однако это была его официальная работа, и он жил в мире потрепанных рукописей, по которым составлял длинные заумные рецензии.

Внешне он напоминал тощего запыленного призрака. Его часто видели на лестнице и в коридорах основного здания фирмы, а также размашисто идущим по лабиринту продуваемых всеми ветрами улочек, лежащих между священным тупиком и его жилищем на Ред-Лайон-сквер.

Несмотря на то что никто не воспринимал его всерьез, все относились к нему с симпатией, проявляя снисходительную терпимость, словно к безобидному домашнему питомцу.

Каждый год Ричи давали трехнедельный отпуск и в это время о нем не вспоминали. Только растущая гора рукописей в его пыльном кабинетике свидетельствовала, что хозяина нет на месте.

Среди младшего персонала ходили туманные слухи, будто три отпускные недели Ричи проводит в своем логове, занимаясь все тем же чтением, однако ни у кого не возникало желания проверить, так ли это. Что касается двоюродных братьев, то, услышав вопрос: «Где Ричи?», они торопливо отвечали: «В отпуске, где же еще» – и тут же о нем забывали, поскольку у них всегда находились дела поважнее.

Время от времени появлялись сентиментальные юные особы женского пола – типаж, не очень приветствуемый в фирме, – видевшие в Ричи романтика и загадочную личность, чья тайная внутренняя жизнь слишком хрупка и слишком поэтична, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение. Впрочем, интерес таких девиц быстро угасал. Они обнаруживали, что у Ричи душевная организация маленького ребенка и разум школьника и что он отнюдь не несчастен, как им казалось.

Отсмеявшись, Ричи встал и подошел к Джине.

– Дорогая, мне тоже пора, – сказал он, улыбаясь ей своими нежнейшими синими глазами. И после минутной паузы добавил: – Спасибо за вкусный чай.

Серые глаза Джины сощурились в ответной улыбке.

– Милый ты человек, Ричи. – Она протянула ему руку.

Он на несколько секунд задержал ее руку в своей, затем кивнул мисс Керли, широко улыбнулся Майку, которому всегда симпатизировал, и побрел к двери.

Все трое очень по-доброму улыбнулись ему вслед. Эта теплая тишина еще какое-то время наполняла пространство. А за окнами со стороны парка уже наползали первые клочья тумана, но холод, пропитанный грязью лондонских улиц, пока не успел проникнуть в уютную гостиную.

Мисс Керли по-прежнему сидела в углу, тихая и явно погруженная в свои мысли. Знавшие эту женщину привыкли, что она «смотрит сквозь них». Ее особенность была давним предметом конторских шуток. Сама Флоренс находила это свойство очень полезным. Ее выцветшие голубые глаза практически скрывались за стеклами очков в золотой оправе, и потому никто толком не знал, сосредоточен ее взгляд или же рассеян.

В данный момент она со спокойным любопытством разглядывала Майка.

Майк Веджвуд был сыном самой младшей и любимой сестры Старика. Его место в фирме было определено и закреплено за ним с самого рождения. В год дядиной смерти ему едва исполнилось семь лет.

Глядя на Майка, мисс Керли думала о том, что раннее целенаправленное воспитание могло пойти ему и во вред. Мальчишка, которого с детства хладнокровно готовили к роли достойного члена давно существующей издательской фирмы, мог вырасти педантом или, наоборот, человеком эксцентричным и склонным к крайностям. Однако жизнь внесла свои смягчающие коррективы. Во время войны «Барнабас лимитед» понес убытки, и для сохранения оставшегося наследства Старика был введен режим жесткой экономии. Поэтому юный Майк, хотя и учился в привилегированных школах, вечно испытывал нехватку денег. По мнению мисс Керли, бедность обладала замечательным свойством отрезвлять разум и поведение человека.

Майк прошел военную подготовку, но попасть на войну ему не довелось, поскольку к этому времени воюющие стороны подписали соглашение о перемирии. Сейчас, глядя на него, развалившегося в глубоком кресле напротив, мисс Керли думала о том, не суждено ли ему и дальше «пропускать» участие в крупных событиях. До сих пор жизнь берегла его, не подвергая испытаниям. Сейчас ему было около тридцати. Добрый, вежливый, обаятельный, надежный и спокойный. Хотя мисс Керли и понимала причину его популярности, в этом ей виделся и определенный дефект. Ей казалось, что жизненно важной части его личности позволили атрофироваться, отдав предпочтение непринужденности и интеллекту.

Глаза ее за стеклами очков смотрели не мигая. Да, Майк был полон обаяния, этого у него не отнимешь. Сейчас, когда он достиг зрелости, в нем ощущалось больше значимости и достоинства, унаследованных от Старика, чем в любом из двоюродных братьев. Фамильные черты Барнабасов проявлялись и внешне: лучистые проницательные темные глаза, сильный волевой подбородок и тонкие чувственные губы. Мисс Керли смотрела на него, и ее сердце наполнялось симпатией к молодому человеку.