Марчин Вольский – Волк в овчарне (страница 32)
* * *
Подхожу к балюстраде и над вершинами кипарисов гляжу на ночную метрополию. На современную Розеттину, так мало отличающуюся от мира, который превратился в один Громадный McWorld. Но если бы я решился прикрыть веки, быть может, вновь услышал бы призывы портовых перекупщиков, стук колес на деревянной мостовой, жемчужный смех продажных девок из-под "Жестяного Ангела", и очень скоро, непонятно откуда, появился бы запах темперы из моей мастерской, а потом запахи мяса и кореньев, которыми Ансельмо привык приправлять жаркое… Как вдруг, наконец…
Звук полицейских сирен и пульсирующие огни мигалок призвали меня к действительности. Под нижними воротами моей резиденции что-то происходило. Я позвонил Коррадо, который дежурил перед мониторами. Охранник не отвечал. Наверняка, как обычно, дрых на службе. Я затянул поясок халата потуже и вошел в кабину лифта.
Нижний холл моей резиденции представляет собой компромисс между традицией и современностью. Традиция представлена солидной дубовой дверью, современность обеспечивают камеры наблюдения. У полицейского, стоящего перед воротами, была наглая рожа деревенщины из Романии, которому усы, по крайней мере, по его собственному мнению, должны были придать боевой дух и приметы благородства.
- Мы гонимся за беглецом, - коротко бросил он. – Имеются опасения, что преступник мог попасть на территорию вашего имения.
Я заметил, что полицейский шепелявит; возможно, причиной тому был раскрошенный зуб, а может – всего лишь врожденная неряшливость. Помимо того, благодаря камере, я прочитал его визитку: капитан Раффаэлло Серафини. Неплохо!
- Я готов к любому сотрудничеству с властями, синьор капитан, - сказал я, открывая дверь. – Но боюсь, однако, что вы только теряете время. Мой дом построен на недоступном скальном выступе. Единственные входы, то есть эти двери и въезд в гараж, прослеживается камерами днем и ночью. – Я указал на зеленые светодиоды датчиков. – Как сами видите, нет никаких следов тревоги. Ну а подъем по скале без альпинистского снаряжения совершенно невозможен…
Полицейские с фонарями разбежались вдоль стен. Капитан выглядел разочарованным. Тем временем, из служебного помещения вышел полуголый Джино: двухметровая конструкция, состоящая, похоже, из сплошных костей и мышц, брат-близнец Коррадо; лично я их различал исключительно по большей степени тупости, рисующейся на лице Джино.
- А где Коррадо? – спросил он, - почесывая растрепанную башку.
- На верху, - ответил я, не раздумывая, даже не зная, почему я говорю неправду. Чувствовал я себя странно, вот не могу определить этого состояния: с одной стороны там имелся страх,Ю а с другой – любопытство, неестественное возбуждение, и черт его знает, что еще.
- А кого, собственно, вы ловите? – спросил я у офицера.
- Славянина, - с неохотой ответил тот. – Этот дьявол во плоти два часа назад выбрался из пенитенциарного заведения в Рокка Гранде, убил двух санитаров, ранил охранника. Украденную с паркинга машину с пустым баком мы обнаружили в трех сотнях метрах отсюда. У него закончился бензин, так что он бросил машину и дальше, наверняка, бежит на своих двоих.
Я, поняв его, кивнул. Славянин – истинное имя пугающего психопата до сих пор так и не было открыто – с какого-то времени был любимчиком средств массовой информации. ЧЕЛОВЕК НИОТКУДА! ФРАНКЕНШТЕЙН! ГАННИБАЛ ЛЕКТЕР – ДВА!- бульварные газеты осыпали егно эпитетами. Год назад море выбросило его, абсолютно голого, к северу от Сан Леоне. Он свернул шею врачу, пытающемуся сделать ему искусственное дыхание, избил двух спасателей. Усмирил его лишь выстрел из духового ружья и доза снотворного, способная повалить атакующего носорога. Последующие месяцы ни прокуратуре, ни психиатрам, ни адвокату Пьетро Фалаччи не удалось установить с ним контакта. Только лишь ругательства на различных славянских языках были единственным доказательством того, что у него имеются голосовые связки.
Тем временем, осмотр моих фортификаций, вроде как, завершился удовлетворительно, потому что капитан вручил мне свою визитную карточку и извинился за то, что морочили мне голову.
- Если заметите что-нибудь подозрительное, звоните…
Я с трудом сдерживал себя, чтобы не стучать зубами. С каждой минутой страх делался все сильнее, и в то же самое время я чувствовал, что мне никак нельзя себя с этим выдать…
На средине скалы находится хозяйственная галерея, по которой можно дойти до винных подвалов и помещений, в которых располагаются агрегаты и склады. Под влиянием интуиции я остановил лифт именно на этом уровне. Тело Коррадо лежало в затененной части галереи. Набрякшее лицо и выпученные глаза говорили о том, что охранника задушили. Но кто, милостивый Боже, мог задушить такого великана? И как этот кто-то смог вскарабкаться по чуть ли не стеклянной горе?
Машинально я сунул руку в карман; оружия там не было – только мобильный телефон. Понятное дело, что я мог позвонить капитану, но этого не сделал.
Входя в библиотеку, я услышал сдавленный крик. Моника!
Все правильно. Славянин захватил Монику и держал ее сейчас в стальном захвате. Он не был столь огромным, как о нем говорили, но очень коренастый, длиннорукий, весь покрытый волосами. В гротескной футболке РОЗЕТТИНА-СПОРТ он походил, скорее, на мутировавшего краба или паука.
- У меня к вам дельце, синьор Гурбиани, - произнес он, скаля зубы в гримасе, которая наверняка должна была изображать улыбку.
Я же размышлял над тем, откуда я знаю это лицо? А если не я, то, может, Деросси?
* * *
В первый раз я увидал его сразу же после того, как вошел в трактир. Не скажу, чтобы он старался обратить на себя внимание. Сгорбившись, он сидел в углу, спиной к двери. И если я его и отметил, то по причине длинных, проворных и косматых рук, которыми он выбирал клецки из миски. Когда я вошел, он не повернулся, но когда хозяин поставил передо мной подсвечник, похожий на менору, в стоявшем передо мной отполированном кувшине мелькнуло мужское лицо. Даже учитывая деформацию изображения на выпуклой стенке сосуда, рожа у него была гадкая, словно морда самого дьявола, которого отец Филиппо изгнал из одной одержимой монашки, после чего поймал и прибил, вроде как с помощью одного лишь знака креста, после чего, набитого тряпьем хранил на самом дне шкафа в ризнице и показывал самым большим грешникам, чтобы те знали страх Божий. Лично у меня были огромные сомнения в отношении того, а дьявол ли это вообще или, скорее, уродливый младенец, плод копуляции святой сестрицы с оборотнем, которых – что ни говори, крайне редко – но можно было встретить в окрестностях Монтана Росса. Несмотря на юный возраст, у меня была, благодаря своему первому учителю в художественном ремесле, ванн Тарну, разработанная зрительная память, настроенная на коллекционирование впечатлений, чтобы впоследствии перенести их на холсты. И действительно, через несколько лет я воспроизвел этого ликаона[18] в шествии чудовищ и кошмаров, когда писал картину преисподней по личному заказу мсье Сюлли[19]. Другое дело, что тогда я не был еще уверен, желаю ли пойти по следам великих Микеланджело или Рафаэля, либо же желаю углублять знания и стать, как мой ментор,
А в Париж я отправился прямо после бегства из Палермо, рассчитывая на поддержку (в том числе и финансовую) благородной Агнес Вандом. К сожалению, когда я прибыл в этот город, оказалось, что герцогиня скончалась родами, выдав на свет мертвого ребенка. Был ли я его отцом, не знаю, но внимательно подсчитывая месяцы, полностью исключить этого не могу. Я очень сильно оплакивал ее и на какое-то время перестал интересоваться женским полом, тем более, что из опыта мог сделать вывод, что всякая моя увлеченность плохо кончается для моей избранницы.
Длиннорукий в течение всего вечера не произнес ни слова. Осушив жбан с вином, жестом руки он призвал трактирщика, требуя принести следующий, я же был слишком уставшим, чтобы заметить, как он, посредством своего импровизированного зеркала внимательно присматривается ко мне. Через какое-то время я отметил, как отправляются на отдых, скрипя ступенями, несколько посетителей. Я получил альков, как на местные условия, довольно чистый, но от гулящих девиц решительно отказался. В те времена услугами блядей я не пользовался, так делать мне не позволяли: сублимированное чувство эстетики, страх перед французской болезнью, а так же врожденное нежелание зря тратить деньги.
Тут следует отметить, что я не привожу воспоминания, которые каждый человек хранит в собственной памяти. Я попросту перенесся туда, в трактир под Краковом, в ту самую северную страну, к которой ранее не имел какого-либо эмоционального отношения, а сегодня, если и испытываю симпатию, то только лишь благодаря Монике, которая, хотя уже много лет проживает в Италии, никогда не отрекалась от своей традиции или обычаев.