Марчин Вольский – Волк в овчарне (страница 34)

Тут же появилась юница, не слишком красивая на лице, зато с тонкими ладонями и умными глазами. Она присела возле меня, с румянцем на щеках, стала поить меня густым супом, в котором было много шкварок.

В какой-то момент мне даже показалось, что это моя ночная гостья, измененная дневным светом, только никакое освещение курицу в альбатроса не превратит.

Я обращался к ней по-итальянски, по латыни, в конце и по-немецки, но отвечали мне лишь улыбка и слова, произносимые на странном языке, по сравнению с которым даже чешский звучал более европейским.

Как мне пришлось потом убедиться, никто из домашних никаким иностранным языком не владел. Так что единственным партнером для бесед мог быть только хозяин. Типичный поляк, не слишком любящий ближайших соседей, но интересующийся миром и чужеземцами, хороший хозяин, поскольку в имении его хватало всего. В юном возрасте, должно быть, через серьезные испытания прошел, свидетельством чему был широкий шрам на подбритом черепе.

На третий день, хотя и слабый, я поднялся, наконец-то, с постели. Горячка у меня спала, раны стали заживать, видимо, тот страшный мороз, на котором я лежал, не позволил развиться гангрене.

Пан Михал даже и слышать не желал о моем отъезде.

- Пока морозы не попустят, милс'дарь должен будет оставаться моим гостем. А если сударь еще и свете широком, в котором побывал, мне расскажет, то я сам буду должником вашим.

Так что я остался в Беньковицах, отдыхая, а взамен рассказывая моему гостеприимному хозяину о молодости, что прошла в Розеттине, о путешествиях, которые довелось мне совершить в последние годы. Я рассказывал о божественной Венеции, жемчужине среди лагун; о говорливом Париже, о Вене и Праге, так же об доходящих до неба Альпах и о египетских песках, до нынешнего дня скрывающих множество тайн. При случае я упомянул про совместные паломничества с паном Скиргеллой, расспрашивая о нем Пекарского, и узнал, что тот радуется добрым здравием и что сейчас он один из наивысших государственных сановников, которых в Польше с их постов убрать просто не-возможно; при случае стало известно, что сейчас он стал исключительно близким опекуном юного, насчитывающего всего семнадцать весен королевича Владислава, в последнее время пребывающего, в основном, в Литве. Только более всего моего спасителя интересовали мои жизненные испытания, связанные с политикой. Историю безумного монаха Джузеппе Пьедимонте, прозванного розеттинским Савонаролой, мне пришлось рассказывать раза три, вот только в подробности участия в заговоре семейства Понтеваджио я предпочел пана Михала не посвящать. У себя в доме пан Пекарский имел небольшую, но достойную библиотеку; в ней я заметил и "Безумного Орландо" Тассо, и "Князя" Макиавелли, книги Эразма, а так же работы польских мужей: Фрича-Моджевского, Ожеховского и даже весьма удачную переработку "Придворного" Кастельоне, около века назад сделанную паном Гурницким. Имелись там хроники всего мира и Польши, написанные некими Бельским и Кромером, зато напрасно здесь было искать всякие мелкие, наполненные всяческими смешными анекдотами писания, которыми одаряли поляков их ренессансные мастера из Черноляса и Нагловиц[22].

Сам двор пана Пекарского – обширный, построенный из дерева, хотя и укрепленный каменными контрфорсами, был возведен на месте еще более давнего, еще готического укрепления, от которого осталась полукруглая башня, в которой сейчас, наверняка, размещались оружейная комната и хранилище для казны, о чем, правда, я мог только догадываться, так как двери в башню все время были закрытыми.

Вместе с возвращающимися силами слабело мое сопротивление к любезностям Ягнешки, всем тем игривым смешкам, румянцам, вращению глазками или всяческим вкусностям, вынесенным из кладовой специально для меня.

Пан Михал ничего против таких доверенных отношений не имел, наоборот – он даже поощрял меня, чтобы я по вечерам учил девицу читать и писать по латыни. "Ибо, - как он сам говорил, - не деревенщина же она, а просто бедная кузина, единственная дочка шурина моего, Енджея, которого в рокоше Зебжидовского[23] пал, грудью под Гузовом меня прикрывая".

Это я делал тем более охотно, что сам хозяин вечерами куда-то пропадал, и хотя имения не покидал, я нигде его найти не мог. Когда его расспрашивали про эти ночные занятия, утверждал, будто бы пишет историю правления Зигмунда III Вазы, что могло быть правдой, поскольку в польских проблемах знания его были воистину необыкновенными. Так что я цчил Ягнешку, не обращая внимания на бешенные взгляды юного Блажея, сына управляющего поместьем, который давно уже, еще до моего появления подбивал к девице клинья.

Ягнешка же, как для молоденькой девушки оказалась довольно понятливой; через две недели декламировала по памяти Вергилия и Горация, а когда наступил день святого Валентина, в который, несмотря на холода, царящие в этой северной стране, птицы начинают выискивать себе пару, я неосторожно предложил ей Овидия. Блажей с Кацпером как раз в Сандомир на пару дней выбрались, челядь дрыхла, а пан Михал в башне трудился над описанием кирхгольмской виктории[24], а я… а мы…

Я уже как-то упоминал, что если речь идет о любовных переживаниях, то особо опытным я не был. Сколько там было у меня настоящих любовниц, включая волшебницу Беатриче, которой я овладел в довольно-таки особых условиях. И кого вообще мог включить в это число? Ночные обжиманцы с Клареттой Петаччи, синьору де Вендом, ее служанку Марго, Леонию Понтеваджио, разик, scusi, пару раз… А все остальные были всего лишь заменителем или же пробами и ошибками, о которых я предпочел бы забыть.

Вот только, кровь – не водица… Когда поздним вечером, исправляя письменные экзерсисы Ягнешки (ablativus она спутала с accusativus), я взял ее руку своей рукой, она же мою подняла к своим устам. Вы считаете, что ее следовало вырвать? Тем временем, девица, покрывая внешнюю и внутреннюю части ладони быстрыми поцелуйчиками, добралась до пальцев, после чего захватила один из них своими губами и, словно дитя, лихорадочно стала его сосать.

Что было дальше?

А что могло быть?... Сражение с шнуровками и пуговицами, очень ускоренное дыхание с обеих сторон, запрещающие словечки, звучащие словно бы все разрешали… и ничего, ну, или почти ничего. Ибо Ягнешка, как добрая католичка, готова была на все, кроме потери девственности. Поня­тия не имею, откуда в польскую глушь добрался опыт, свойственный, скорее, женщинам легкого по­ведения из Леванта, может, посредством турок, которые очень даже влияют на польские обычаи; во всяком случае, мы вытворяли такие штучки, которых описывать было бы недостойно, но которые, без нарушения принципов, дали обоим полнейшее, хотя в свете учения святого Августина, весьма раз­вратное, удовлетворение.

А после того девица сбежала, похоже, пораженная собственной смелостью, а я лежал, вспо­миная подробности и наслаждения, которых в этом диком и отдаленном краю никогда бы и не ожи­дал. Спал я без каких-либо снов и кошмаров. И все же, когда проснулся под утро, до сих пор пахну­щий Ягнешкой и собственной похотью, не мог я устоять от впечатления, что той ночью в комнате был кто-то еще. Доказательства дала мне надпись, сделанная ржавыми чернилами на закладке в томике Макиавелли: FLÜCHTE!

Мой немецкий язык был не первой свежести, но никаких сомнений быть не могло: во время моего сна кто-то написал слово в приказном тоне: Беги!

Вот только то, что было очевидным сразу же после пробуждения, уже в ходе завтрака, в ходе которого прислуживала оживленная Ягнешка, а сам пан Михал в исключительно хорошем настроении сыпал веселыми историями, из памяти как-то стерлось.

И я остался, обещая себе уехать отсюда, как только морозы станут не такими сильными, а снега сойдут. Ибо, если не считать двух визитов таинственной незнакомки, никаких других причин для опасений быть у меня не могло. Даже то, что никто из двора на охоту не выходил, а на столе еже­дневно появлялась свежая дичь (для меня, выздоравливающего; ибо пан Пекарский, рьяный католик, Великий Пост весьма соблюдал), долгое время не пробуждало моих подозрений. Мой хозяин, каза­лось, был слеплен из сплошной доброжелательности – сердечный и богобоязненный, каждое воскре­сенье отправлялся в костёл, всякое принятие пищи начинал с молитвы. Когда же я в очередное вос­кресенье отправился с ним на службу, меня удивило то, как к моему благодетелю относятся местные. Могло показаться, что его окружал невидимый панцирь. И шляхтичи, и челядь старались, чтобы слу­чайно его не коснуться, шапки перед ним снимали на расстоянии, а после мессы, когда все остальные собрались кучками, чтобы обменяться новостями и сплетнями, он стоял один-одинешенек, после чего спешно повернул домой. Меня это интриговало. О причине всего этого спросить не было случая: у кого и на каком языке? Другое, что будило мое изумление, поскольку здесь сложно говорить о беспо­койстве, впрочем, поначалу все выглядело мелким, чуть ли не незаметным – это ежедневная пере­мена, которая происходила в польском шляхтиче, когда дело шло к вечеру. Добросердечность усту­пала место внутренней скованности, за молчанием, как будто бы, стояло некое беспокойство, злость или сам черт знает что. Бывало, что в средине ужина он поднимался из-за стола, говоря: