Марчин Вольский – Волк в овчарне (страница 30)
Затем на момент успокоились. А Леония, все так же нагая и жаждущая моего тела, рассказывала, хотя я вовсе не желал слушать о подробностях той первой свадебной ночи и двух последующих, возбуждая во мне живейший гнев.
Еще она говорила, что Базилио готов был одолжить меня на время для своего имения.
- А из Калабрии нам сбежать было бы гораздо легче, - искушала меня Леония, совершенно забыв про поведение и обязанности молодой жены.
- Не думаю, чтобы твой отец меня отпустил.
- Такой случай у него появится, когда ты завершишь фрески… Впрочем, когда я согласилась на это замужество,
Так что я занялся с ней любовью и во второй раз.
И тут какая-то тень пала на наши тела и, повернув голову, я узнал capo Роджеро, одного из главных пособников дона Камилло.
* * *
Меня бросили в небольшой подвал под конюшней, с солидной дверью и маленькими зарешеченными окошками. Дон Камилло не удостоил меня разговором, а сразу же возбужденным тоном, чтобы и я слышал издалека, заявил, что о моей судьбе будет решать преданный муж, как только прибудет из Агридженто. Какую судьбу готовили Леонии, я понятия не имел, хотя предполагал, что, будучи единственной дочерью дона Камилло, она могла ожидать, самое большее, очередной унизительной порки.
Не знаю, действительно ли она испытала ко мне такую уж страсть, или наше свидание было всего лишь капризом избалованной молодки, которую принудили к замужеству; во всяком случае, когда перед наступлением вечера я услыхал характерный стук башмачков и шорох платья, отирающегося о стенку, я знал, что это Леония.
Правда, она не сказала ни слова, явно по причине присутствия экономки, но неожиданно что-то брякнуло и упало через решетку.
Стилетик! А вообще-то даже приличных размеров стилет, в давние времена называемый мизерикордией, служивший, чтобы добивать врага после победного боя. И что я должен был ним сделать? Пронзить себе сердце?
Когда опустилась темнота, я начал ковыряться с дверью, но та была чрезвычайно солидно изготовлена да еще и укреплена стальными полосами, в общем, я не мог и мечтать о том, чтобы пробить себе дорогу к свободе. Тогда я запланировал утром напасть на охранника и, по крайней мере, с честью погибнуть в борьбе.
Около полуночи меня сморил сон. Но долго он не продолжился. Меня разбудил страшный грохот и резкое сотрясение, осыпавшее мне лицо песком. За окошками едва пробивалась ранняя заря, но у меня не было времени анализировать рассвета, поскольку по земле начала пробегать дрожь, словно просыпалось некое чудище, и по его телу шли конвульсии. Толчки нарастали, грохот становился сильнее. И в нем были и рев раненного зверя, и треск разбивающихся колонн, падающих крыш, башен. И все это сопровождалось испуганным ржанием лошадей, пытающихся убраться из конюшни, громкое кудахтанье домашней птицы.
То, что творилось когда-то на Закинтосе, было нежным зефиром по сравнению с нынешним безумием стихий. А потом все неожиданно резко утихло. Не знаю, то ли сам я на мгновение потерял сознание, во всяком случае, в себя я пришел с ног до головы засыпанный пылью и мелкими обломками окаменевшего строительного раствора. По милости судьбы, кирпичи и фрагменты конструкции меня не завалили. Часть потолка над койкой вообще исчезла, так что удалось по каменной осыпи выкарабкаться наверх. Стены конюшни как будто ветром сдуло. То же самое случилось с большинством хозяйственных построек, стены дворца, правда, еще стояли, но все окна выпали, потолки завалились. По самой средине двора шла громадная расщелина, которая все сильнее расширялась, превращаясь в истинную пропасть, казалось – бездонную, которая поглотила здание для охранников, в котором проживали
Возможно, именно потому никто и не отзывался. Я вбежал в дом. Альков il dottore остался цел, вот только сам он уже не жил. Глаза его были открытыми, но в них я не увидел никакого ужаса, а только покой и достоинство, столь необходимые во время встречи с Синьорой Смертью. Я направился дальше, обходя кучи камня. В комнате молодоженов рухнул потолок, тяжеленные балки упали прямо на брачное ложе.
Поднимая их вместе с остатками балдахина, я добрался до Леонии. Девушка явно скончалась во сне. Балка размозжила ей грудную клетку, оставляя лицо целым, и я поцеловал его. Леония была еще теплой. Тем не менее, попытки вернуть девушку к жизни, несмотря даже на то, что я сбегал за знаменитым средством
Неужели во всем Понтеваджио я остался один?
Нет, не один!
Из внутреннего дворика до меня донесся голос дона Камилло. В ночной рубашке, весь обсыпанный штукатуркой, он шел среди развалин, призывая слуг, своих
Я вышел ему навстречу, обходя рыбный садок.
- Леонии нет в живых, - обреченно сказал я.
- И замечательно, - прошипел дон Камилло. – Родилась от гулящей девки и такой же девкой стала, а детей у меня еще может быть куча. – Только сейчас он, казалось, заметил меня, ядовито усмехнулся и прибавил: - То, что Господь пощадил тебя вовсе не означает, что я пощажу тебя.
- Ладно, попробуй.
Я достал мизерикордию, что была заткнута у меня за поясом, и блеснул ему клинком в глаза.
- Ты не отважишься! – воскликнул александрит, не теряя самоуверенности. – Ты не можешь убивать людей!
В этом он был прав, я поколебался нанести ему удар; видя это, он подскочил ко мне с желанием вырвать кинжал из моей руки. Действовал он неожиданно быстро, но я обладал преимуществом, так как был на голову выше его и на четверть века моложе. Поэтому я резко отпихнул дона Камилло. То чуть не упал и, желая сохранить равновесие, сделал шаг назад. Плюх!
Самое смешное, что во всем дворце землетрясение не повредило исключительно рыбного садка посреди внутреннего дворика. Не знаю, что там чувствовали мурены во время сотрясений, но теперь должны были проснуться и, как обычно, они были голодны.
Дон Камилло вынырнул на поверхность и, размахивая руками, пытался ухватиться за край облицовки, но ноги не находили опоры на гладком мраморе.
- Помоги же мне, помоги!
Второе "помоги" он, скорее провыл, чем произнес. Выкормленные им бестии, похоже, достали его, и теперь их подобные бритвам зубы начали кусать хозяина в живот и его ноги.
- О Боже, спаси!
Только в этот момент в меня будто дьявол вселился. Я не пошевелился и только глядел, как вытекает из него кровь, как он дергается под действием зубов хищных рыб, как, наконец, исчезает под водой. И вот тут меня охватил страшный, сатанинский смех, которым я никак не мог овладеть. А потом перед глазами встала мертвая Леония, и я зарыдал.
Продолжалось это недолго. Я не мог ждать, даже не мог похоронить своего Учителя. Я взял его саквояжик, этот вот дневник и убежал из развалин. Одного из спасшихся коней схватил на лугу и, не ожидая, пока появится кто живой из имения, или придут крестьяне из близлежащей деревушки, отправился в путь и не останавливался до самого Палермо, куда добрался к вечеру и попросил гостеприимства у братьев-капуцинов, которые обещали, что я могу пребывать у них в полной тайне, сколько пожелаю. Я рассчитывал на то, что найду Гога или Магога, возможно, даже обоих, но, похоже, что я видел в Монреале, было лишь иллюзией, потому что нигде от них не было и следа.
На третий день от одного из монахов я узнал, что дон Базилио со своими бандитами прибыл в город и, ужасно разозленный, спрашивает обо мне, обещая за живого или мертвого десять золотых дукатов. Я не знал, что мне делать. Направляющийся в Барселону корабль, который я для себя присмотрел, отходил через три дня, но, наверняка, за погрузкой будут тщательно следить. А кроме того, что мне было делать с моим мемуаром, третью часть которого я как раз завершал записывать? В связи с его содержанием, я опасался доверить его монахам, чтобы не распространять возмущение умов среди святых братьев. Принимая же во внимание влияния, которыми располагал клан дона Камилло (несмотря на его смерть) в Палермо, полагаю, что мне не удалось бы найти во всем городе ни одного справедливого, достойного доверия мужа, на которого я мог бы положиться. Голова моя была совершенно пустой, сердце охватил страх.
И вот тут в голову мне пришла совершенно безумная идея, в своем безумии совершенно смешная. Совершенно недавно посещал я подземелья монастыря, где покоятся многие засушенные, естественным образом мумифицированные тела. А что, если поместить в одном из них мой дневник, веря, что там он пролежит многие годы, а в человеческие руки попадет, когда уже никому ничего плохого сделать не сможет и расскажет всем о необыкновенных вещах, в которых и я сам принимал участие в этом году?... Я понятия не имею, когда такое случится. А если же воля Наивысшего иная, тогда рукопись дождется Страшного Суда. У меня заканчиваются чернила, а второй раз спускаться в
Сохраню ли я жизнь? Или погасну в двадцатую весну собственной жизни, в самом начале XVII века, который, как говорят, должен стать веком разума и мира, только я чувствую, что будет столетием войн и людского безумия.