Марчин Вольский – Волк в овчарне (страница 27)

- По сути, я и должен был так поступить, - признался я к собственной глупости. – Но, Учитель, зачем вы вообще мне написали, если очутились в руках этого человека?

Я понимал, что заставляю его сделать нелегкие признания, но, собственно, а с чего это я должен был его щадить? Тот какое-то время терл запавшие щеки, словно готовясь прягнуть в глубину. В конце концов, сказал:

- Потому что я хочу жить, Фреддино. Даже ценой унижения! Когда-нибудь ты поймешь, что простым людям легче придерживаться принципов, ставя честь выше нерешительности, а непредсказуемые факторы ценить выше желания выжить. И в этом я ужасно завидую им. Ведь мы, интеллектуалы, не только всегда делим волосок на четыре части и релятивизируем аксиомы. Просто мы знаем, что живой пес стоит больше мертвого льва, а проигранное сражение можно переиграть лишь тогда, когда ты жив. Поэтому, когда из вашего письма я узнал о смерти Сетона, не имея ни малейшего сомнения в том, кто виновник этой смерти, я покинул Париж и отправился к дону Камилло Понтеваджио, прося у него гостеприимства и защиты.

- После того, что он сделал? Когда убил четырех александритов и пытался покончить с вами?

- Потому что я знал, что он делал так, не направляемый слепым гневом, ненавистью или тому подобными эмоциями. Не являясь кровожадным по природе, он просто посчитал это необходимостью. Предаваясь в его руки, я перестал быть для него опасным. Зачем ему было бы меня убивать? Точно так же, как и с тобой.

- Ну а Алонсо?

- Об Алонсо мне ничего неизвестно, - в голосе Учителя прозвучала печаль. – Хотя, принимая во внимание его вспыльчивость и непреклонность, сомневаюсь, чтобы его оставили в живых.

Я расплакался. Учитель ничего не говорил, позволяя мне это, поскольку знал, что слезы всегда приносят облегчение.

О вероятной причине того, что меня оставили в живых, я узнал за ужином, в котором принимала участие signorita Леония, красивая дочь дона Камилло, обладавшая красотой экзотического цветка, и два из наиболее главных командиров его наемных убийц: Руджеро и Манфредо, которых здесь называли capo; правда, они редко открывали рты с иной целью, чем проглотить кусок мяса. Прислуживали нам столь же молчаливые слуги, явно родом из Эфиопии, похожие на те совершенные, выполняющие любое желание своего господина машины, которые иногда в рамках создания шедевров конструируют часовщики. Сицилиец знал о моем живописном таланте (думаю, что il dottore преувеличил, рассказывая о моих способностях), во всяком случае, он страстно желал, чтобы я украсил стены и потолки его виллы картинами, выполненными в технике al fresco.

Мог ли я отказать? У дона Камилло я спросил лишь о том, какую тематику он выбирает.

- А тв уву думаешь? – уставил он в меня свои глаза: холодные, безжалостные, совершенно не соответствующие его добродушным чертам лица.

- …Библия?… История Иисуса Христа?... Мифология? – пытался угадать я, но не получал ни единого знака отрицания или подтверждения.

- Ты обязан лучше узнать меня, синьор Деросси, ибо тогда бы ты понял, что моей единственной целью и любовью является человек.

Странно прозвучало это в устах того, кто был ответственным за массу ужасных преступлений.

- Да, Деросси повторил он, акцентируя. – Целью всех моих действий является человек; но не как единичное существо, по природе своей гадкое и отвратительное, но человек как венец природы, божественное творение, сохраняющее гармонию между sacrum и profanum, между тем, что людское, и тем, что божественное, между добродетелью и грехом. Ибо альтернативой такой гармонии, и ты это уже знаешь, являются гибель и упадок. Это, между прочим, причина того, почему я не мещал вашему плаванию в Египет. Я догадывался, что вы там найдете, а сообщение, присланное Гансом (наконец-то мне стало известно истинное имя Леннокса), лишь подтвердило мои опасения. Как ты наверняка слышал, перед нашим орденом с самого начала стояли две цели: не позволить, чтобы человечество без остатка погрузилось в пучины варварства; и вместе с тем не допустить, чтобы излишне резкое развитие поколебало гармонию этого мира.

Ты понимаешь, чем становится пушечный запал в руках ребенка, или какова судьба армии под командованием коронованного глупца. Развитие технических умений обязано сопровождаться совершенствованием духа, добродетелей и жестоких ограничений. Мой предшественник и я усомнились, что такое взаимодействие удастся сохранить. Мы живем во времена серьезного ускорения - ренессанс[13] и географические открытия придали нашему миру новые импульсы, приводящие к тому, что мир сложно будет остановить.

Тут я не выдержал и перебил хозяина:

- Но почему кто-то должен бы желать его остановить?

Дон Камилло ответил на раз, очень просто, с наполненной сладостью улыбкой:

- Ибо такова воля Бога, пребывающего в наших умах, а конкретно – в моем разуме.

Тут он хлопнул в ладони, и троица слуг сменило содержание стола, который теперь прогнулся под тяжестью фруктов, выпечки и бакалейных сладостей.

- Веками александриты, оставаясь в укрытии, прослеживали историю человека, стараясь вмешиваться в нее наиболее осторожным, менее всего заметным образом. Мой предшественник по сицилийской линии, умный и святой жизни человек, посчитал, что этого будет недостаточно. У меня имеются все основания посчитать его великим визионером, видящего не за десять, не за сто, но за четыреста лет вперед. И как раз образы будущего, которые он многократно видел, будучи в экстазе, убедили его в том, что прише последний момент, когда еще можно хоть что-то сделать. Крышка ящика Пандоры приоткрыта, к счастью, я знаю, что необходимо сделать, чтобы ее закрыть. Знаю!

Говоря это, он сильно ударил кулаком по столу. Это так перепугало обслуживающего нас невольника, что он споткнулся, и струя красного вина из местных виноградников Понтеваджио плеснула н вышитое золотом белое одеяние хозяина.

Невольник посерел лицом и, не говоря ни слова, пал на колени, словно подсудимый, ожидающий вердикта. Лицо же дона Камилло почти что и не изменилось, разве что уста, обычно сердечные и широкие, сузились, а из-под мелких и острых зубов прозвучало: "Наказать!".

Оставшиеся два невольника прекрасно знали, что делать. Как только лишь появилась экономка, несущая новую одежду для александрита, они схватили несчастного под руки (тот вообще не сопротивлялся) и бросили в занимавший средину дворика пруд, возле которого били два предестных фонтана, даря присутствующим прохладу.

Мне казалось, что принудительное купание будет единственным наказанием для неуклюжего эфиопа, но тут я ошибался. Вода вскипела. Тело неумелого слуги было затянуто в глубину столь быстро, что он издал лишь краткий вопль боли и отчаяния, потом исчез, а на поверхность начали выплывать кровавые полосы.

- Мурены! – пояснил il dottore, видя, что хозяин занят надеванием новой одежды. – Дон Камилло разводит их по образчику античного Лукулла, а эти рыбки чрезвычайно хищные, и более всего они любят человеческое мясо.

Тут раздался смех. Я поднял голов и увидел, как прекраснейшая синьорина Понтеваджио смеется, наблюдая за драмой в рыбном садке. И вот тут-то меня охватил настоящий страх, поскольку мне окончательно стало ясно, куда я попал.

Когда ночью, не имея возможности заснуть, я медленно приходил в себя и анализировал поток событий, то понял, что со стороны дона Камилло это был сознательный показ силы и грубости, который должен был склонить меня к послушанию. О его идущих далее намерениях я должен был еще услышать.

В следующие дни у меня не нашлось хотя бы минутки, чтобы поговорить с il dottore, который выглядел по-настоящему плохо, словно человек больной и уже стоящий на краю могилы, только я как-то не мог поверить, чтобы в своих гениальных мыслях он не рассматривал планов, способных принести нам свободу, чтобы дон Камилло при этом понес эффективное и справедливое наказание. Сам я тогда работал над картонами для серии фресок, которые должны были изображать человеческие труды, добродетели, а так же тех представителей рода людского, которые соответствовали концепциям сицилийца (там имелись греческие трагики, Вергилий, Сенека, святой Августин).

Возможность для более длительной беседы с Учителем появилась только в воскресенье. Хозяин вместе с дочкой и capo отправился в церковь, оставляя в имении всего лишь несколько слуг. Я тут же начал уговаривать il dottore воспользоваться их отсутствием для побега.

- И куда бы ты хотел бежать, Фреддино? – притормозил мое рвение Учитель. – Возможно, тебе и удалось бы выбраться из имения, что вовсе не обязательно, ибо здесь имеются многочисленные домики пастухов, охранников виноградников и садов; все они хорошо спрятаны и наполнены шпионами. Но, предположим, если бы это нам и удалось, куда хотел бы ты отправиться? И каким образом? Вся Сицилия – это тюрьма. Дон Камилло обладает здесь удивительнейшей властью – неформальной, тем не менее, признаваемой всеми светскими и церковными сановниками, и состоит она из страха, восхищения, любви и ужаса. Никто против него не произнесет ни слова, ибо здесь еще со времен сицилийской вечерни[14], а, возможно, даже от сарацинского рабства народный закон, которое называется омерта. Молчание! Ты вырвешься из Понтеваджио, а поймают тебя в Палермо, Катании или Агридженто. А если бы ты каким-то чудом перепрыгнул Мессинский пролив, то у нашего приятеля имеются уши и глаза в Неаполитанском королевстве. И это еще не конец: я успел сориентироваться, что его паутина охватывает большинство государств нашего континента – повсюду у него имеютс отряды своих князей, кардиналов, министров…