Марчин Вольский – Реконкиста (страница 6)

– А может он уж слишком любит всех, чтобы решиться взять себе только одну, – парировал я его укол своим. – Хотите верьте, хотите нет, но скажу вам, что в этом плане у Альфредо Деросси счастья не было (о счастье Гурбиани я предпочел умолчать).

– И неужто ваша милость так и не повстречал одну-единственную? – спросила Лаура, направив на меня свои синие, то ли сонные, то ли мечтательные, глазища.

– Однажды встретил.

– И что же с этой счастливой избранницей…?

– Ее уже нет в живых.

Повисла тишина, слуги воспользовались моментом, чтобы поменять столовую посуду и внести сладкое. Я же на мгновение ощутил словно бы касание духа. Я почувствовал мимолетное присутствие Марии. Моей Марии, эрцгерцогини Розеттины. К сожалению, это впечатление тут же исчезло, оставляя после себя привкус любви, за которую и она, и Деросси заплатили жизнями. По крайней мере, на страницах моего рассказа.

Вместе с вечерней прохладой настроение делалось все свободнее. Асканио играл на лютне, донна Петронелла начала петь. И вполне даже ничего (быть может, в связи с размерами резонирующего корпуса). Ей вторил супруг, к сожалению, гораздо хуже.

В беседе я участвовал довольно-таки поверхностно, углубившись, скорее, в собственные мысли, чем в светской болтовне, хотя ножка сидящей vis-à-vis меня Лауры, не такой уже и робкой, как следовало бы думать, принимая во внимание ее возраст, отбросив туфельку, поначалу просто толкала меня в ступни, затем в колени, затем пристроилась между бедрами и начала дразниться, играясь, словно кот птичкой с перебитым крылом.

Быть может и мой птенчик, несмотря ни на что, рванул бы в полет, в конце концов, я всего лишь человек, но хозяин, похоже, должен был заметить блаженство, рисующееся на лице младшей дочки, поскольку отправил ее спать с супругой и сестрой, мне же назначил комнату для гостей на втором этаже.

– Можно было бы еще долго разговаривать, – сказал он, – только вот маракую, что вы сильно уставши, а завтра день тоже будет.

Я, не медля, согласился. Все время питал я надежду, что после прихода сна я тут же возвращусь в свое время, к Монике, к Фреддино. Глупо я поступил: нужно было, скорее, попросить одолжить коня, какие-то деньги и бежать что было сил.

– Так могу ли я надеяться, – спросила Лаура, уходя, накручивая на пальчик свои золотистые локоны, – что завтра мастер найдет минутку, чтобы осмотреть мои неумелые рисунки и дать мне урок.

– С наслаждением так и сделаю, – ответил я, прибавив про себя: "Если только сумею". Ведь Гурбиани, если говорить о художественных способностях, мог бы нарисовать, самое большее, Дональда Дака.

– Спать, спать, спать! – подгоняла всех донна Петронелла.

Я выполнил ее приказ. Тем не менее, несмотря на громадную усталость, спал я недолго, а проснувшись от неспокойного и кошмарного сна, я не обнаружил возле себя выключателя лампы, мобильного телефона или же кнопки вызова медсестры.

Неужто следовало еще ожидать визита Лауры?

– Нет, Альдо, нельзя, ни в коем случае ты не станешь венчать себя такими лаврами, – шепнул я сам себе.

Но тут двери с обоих концов комнаты неожиданно распахнулись, и появившиеся в них фигуры ни в коем случае не походили на симпатичных девиц-подростков. Обнаженные рапиры, пистолеты, горящие факела.

– От имени светлейшего эрцгерцога Ипполито, вы арестованы, – объявил предводитель вооруженных убийц.

Когда меня выводили к крытому экипажу, я нигде не увидал ни Катона, ни Петронеллы. Одна лишь Лаура, удерживаемая солдафонами в прихожей, жалко плакала, протягивая ко мне свои тонкие, словно побеги винной лозы ручки.

Трудно было предвидеть, какие утонченные пытки готовил для меня Ипполито Розеттинский и его отборные палачи. Первый допрос, к счастью, случился лишь через месяц после моего задержания, когда эрцгерцог возвратился с северного фронта. До того момента ко мне относились довольно-таки снисходительно, точно так же, как ведут себя с военнопленными, а не заключенными, а стражники давали понять, что кто-то влиятельный интересуется мною и оплачивает облегчение моих условий.

У меня была масса времени для того, чтобы поразмыслить над собственным положением, а так же над способами выхода из этой неприятной ситуации. Но по обоим вопросам результаты были крайне ничтожными. Из подземелий под Черной Башней бежать было невозможно. Вот если бы ее возвели из вулканического туфа или песчаника, которые можно было обрабатывать серебряной ложечкой от gelati (мороженого – ит.) – через месяц я бы прокопался на другую сторону Апеннин! К сожалению, тюремные камеры по своей сути были пещерами, выбитыми в гранитном массиве, дробление которого требовало бы множества тротила или бригады рабочих с отбойными молотками.

Я неоднократно размышлял над тем, как действовал бы настоящий иль Кане. Притаился бы и оглушил охранника? Вот только двухметровый амбал, лишенный чувства юмора или хотя бы следа интеллигентности, не был наиболее подходящим объектом для подобного рода операций…

Так или иначе, я не был иль Кане, барочным омнибусом с задатками супермена. Несмотря на внешности и фигуры Деросси, я сохранил сознание Альдо Гурбиани и все связанные с этим ограничения. Что самое паршивое, я считал, что судьба моя уже решена окончательно.

В течение целого месяца в мою камеру не подселили хотя бы сумасшедшего священника, в узенькое окошко не прилетал почтовый голубь, а попытка подружиться с крысами (вот эти как раз имелись!) привела только лишь к тому результату, что днем подлые грызуны не высовывали носов из своих нор, а вот ночью, когда я засыпал, ужасно и больно кусались.

Понятное дело, я обманывал себя надеждами, что в любой момент могу вернуться к больничной реальности или провалиться во мрак смерти, но шли дни, недели, и ничего подобного не происходило. Я висел в этой «фикции – не фикции», не имея ни на что влияния, когда после какого-то полудня выстрелы из пушек, движение в коридорах, наконец, неожиданное открывание дверей сообщили о том, что период размышлений закончился, потому что Ипполито возвратился. Первая беседа со Светлейшим, а точнее, вступительное истязание, продолжалась пару часов. Процесс предполагался более длительным, поскольку для меня уже готовили испанские сапоги, как кто-то отозвал Ипполито и его инквизитора. Какое-то время я, полуживой, валялся на полу, пока наиболее жалостливый из палачей не вылил на меня ведро воды.

А вскоре после того начали твориться совершенно удивительные вещи. Причем, совершенно без влияния моего интеллекта беллетриста. Из пыточной меня забрали в жилые помещения, медик обработал мои раны, накладывая на них различные катаплазмы, мне дали новую, чистую одежду и даже кортик в ножнах, похоже, исключительно для декоративных целей, так как клинка у него не имелось.

Что же могло это означать? – ломал я себе голову, а поскольку не мог найти пристойного ответа, дальнейшей своей судьбы ожидал, скорее, с любопытством, чем с испугом.

В конце концов, меня привели в небольшую комнату с одним узким окошком, открывающимся на внутренний двор. Там меня ожидал мужчина: невысокий, скорее, худощавый, чем худой, в удлиненным, мыслящим лицом и длинными волосами, несколько прореженными над самым лбом. Одет он был странно: ни как рыцарь, ни как священник в дороге; с одной стороны, можно было бы сказать, что это какой-то чиновник, с другой, богатый купец, черт знает кто. Знал ли я его? Обязан ли был знать? Лицо, во всяком случае, не казалось мне совершенно незнакомым. Увидав меня, незнакомец схватился с кресла и по-военному пожал мне руку.

– Я прибыл как можно скорее, мастер, узнав о вашем возвращении, – произнес он. – Естественно, вы свободны, а этот коронованный осел выплатит компенсацию, какую только потребуете. Но я бы просил, чтобы ваше воскрешение вы в течение какого-то времени сохранили в тайне.

Я машинально кивнул, задумавшись лишь о том, насколько могущественным должен быть человек, трактующий Ипполито словно кого-то второразрядного. Спаситель, похоже, понял, что я не знаю, с кем имею дело, и потому, извиняясь, улыбнулся:

– Вы, возможно, меня и не помните, хотя уже в 1624 году, когда я был совсем еще зеленым вьюношем, мы встречались в Парме. Синьор составил для меня астрологический гороскоп, обещающий мне замечательную карьеру, причем, не военную. Еще синьор сказал, чтобы в моментах испытаний я держался, скорее, французской лилии, чем испанской короны. Я послушал вас.

Я понятия не имел, о чем он говорит. Эти подробности из жизни Альфредо Деросси мне были совершенно неведомы.

– Астрологией я уже давненько не занимался, – робко начал я. – Что же касается памяти…

– Сложно помнить первого встречного солдата. Простите, учитель, что я не представился, – и еще раз он пожал мне руку. – Джулио Мазарини.

– Кардинал Мазарини!? – воскликнул я.

На лице мужчины появилось выражение смущения.

– Никакой я не кардинал, даже не рукоположен в священники. Так себе, скромный нунций Его Благочестия при дворе Старшей Дочери Церкви, и вместе с тем – скромный приятель Великого Кардинала.

Я понял, что он имеет в виду Ришелье, но не произнес ни слова, ожидая того, что он должен мне сообщить.

– У меня нет полномочий, а что самое большее – недостаточно знаний, чтобы выявить вам причины, по которым Его Высокопреосвященство вызывает вас к себе. Могу лишь подтвердить, что он просит, даже умоляет, чтобы вы со мной, как можно скорее поспешили в Париж.