Марчин Вольский – Реконкиста (страница 8)
– Я? – от удивления раскрыл я рот.
– Если ты говоришь правду, тогда почему же скрывался, словно преступник? – вполне логично спросил посланник Ришелье.
– Из уважения и из опасения, что мастер не сдержит своего обещания, данного в присутствии моего отца.
– И что же на это твой отец? – спросил я, помогая подняться парнишке и подавая ему шапку, которая покатилась в канаву, чтобы тот накрыл свои коротко срезанные русые волосы, указывающие на нормандских или готских предков, много веков назад вплетенных в романское генеалогическое дерево.
– А он ничего сказать и не мог. Ведь вскоре после вашей поимки, пораженный апоплексией, он отдал Богу душу, оставляя сиротам только долги и несчастную ренту. По счастью, удалось сохранить кое-какие семейные ценности, а поскольку цену за них давали хорошую…
Неожиданно в голову мне пришла мысль:
– Так это ты мое пропитание в камере оплачивал?
– Не будем о мелочах, – покраснел Лоренцо. – Лучше помогите затянуть запасную подпругу.
– Ладно, тогда ремонтируйте седло, я же поеду охляпкой и заверну наш экипаж, – сказал Мазарини и, словно твой Зорро, вскочил на спину гнедого коня.
– Господи, Лаура, да что ты вытворяешь! – воскликнул я, когда всадник исчез за поворотом тракта. – Что, позавидовала костюму Жанны Д’Арк?
Переодетая девушка покраснела еще сильнее, но ответила, не теряя резона:
– Хочу быть с тобой, синьор, так как полюбила тебя с первого же взгляда.
Столь бесцеремонное признание красавицы-молодки отобрало у меня речь, какое-то время я еще подыскивал подходящие слова, но ничего умного сказать не мог. Ну не мог я ей признаться, что все мы, включая и ее саму, это персонажи мира фикции, который снится одному мужику, которого оперируют спустя четыре сотни лет. Что в реальном мире у меня имеется жена и настолько запятнанное мнение, что любых девиц их хороших домов следует держать от меня как можно дальше.
Но, прежде чем мне удалось перейти к объяснениям, на экипаже вернулся Мазарини. Лауре он определил место на козлах, меня же потянул вовнутрь, желая продолжить дискуссию о европейской войне и ее возможных политических последствиях.
Вечером мы остановились в монастыре Сан Витале, издали походившем на пломбу в зубчатой скалистой гряде, замыкавшей долину вроде запора. Монахи с радостью предложили свое гостеприимство папскому легату и мне. Как я уже успел заметить, Мазарини, ища ночлега, предпочитал монастыри светским тавернам, поскольку, находясь в гостях у монахов, ему ни за что не нужно было платить, опять же, поскольку он был папским нунцием, он имел право доступа как в мужские, так и в женские монастыри, не исключая тех, в которых действовало право клаузуры[7].
Но тут оказалось, что у монахов имеются всего лишь две кельи для гостей: Джулио взял себе ту, что побольше, оставив мне меньшую.
– А Лоренцо…? – спросил я.
– Парень будет спать с челядью в конюшне, – объявил будущий кардинал, отнимая у меня возможность по-быстрому проверить, действительно ли любовь сеньориты Катони столь велика, как она заверяла.
Впрочем, возможно, оно было и к лучшему, так как у меня появлялось время обдумать ситуацию в ее моральном аспекте. Ибо, если серьезно подумать, кем я, собственно, был? Гурбиани, облеченным в тело Деросси, или же Деросси, нафаршированным сознанием Альдо?
С точки зрения гражданского права Деросси был вольным человеком, с сердцем, открытым истинному чувству. Боль от потери Марии уже успела в нем немного ослабеть. Впрочем, а мог ли я признавать полной связь с эрцгерцогиней, основанная на восхищении, увлеченности и безумном сексе, если таковая вообще имела место? Все время она оставалась тайной, грешной и лишенной оправы таинства.
Но – как Гурбиани – я был уже женатым, по-настоящему влюбленным в Монику. Более того, после своего морального возрождения я испытывал нежелание к двузначным ситуациям и просто-напросто опасался последствий греха. Старый Альдо, гоняющийся за всем, что двигалось и не забиралось на дерево, принадлежал прошлому (или же будущему – все зависит от точки зрения). Впрочем, скажем откровенно, мое реноме Дон Жуана было уж сильно преувеличенным, а черная – а точнее, розовая – легенда Гурбиани была, скорее, плодом пропаганды средств массовых сплетен, чем результатом реальных достижений.
В течение более чем двух десятков лет своей взрослой жизни я поначалу отчаянно искал любви, затем делал все возможное, чтобы убить саму мысль, будто бы нечто подобное вообще способно существовать. У меня бывали продажные женщины (и не важно, что гораздо чаще, чем наличные средства, эквивалентом бывала карьера, которую я мог им обеспечить), но случались – чего уж там – развратные нимфоманки, собирательницы эротических курьезов с первых страниц газет, но чаще всего: глупые гусыни, гонящиеся за гламуром и блеском сильнее, чем щуки из Лаго Азурро.
Вот только скольких из них я, по крайней мере, любил. Сколько меня увлекало? Не помню.
После ужина, состоявшего из рыбы и вина, Мазарини снова оставил меня одного, отправившись с настоятелем в монастырскую библиотеку. Я же пошел в монастырский сад, подышать ночным воздухом, надеясь встретиться с Лаурой. Правда, переходы к хозяйственным помещениям были уже закрыты на ночь. Из церкви доносился шорох молитв вечерни, прерываемый приглушенным пением псалмов. Я недолго постоял у фонтана, после чего по узкой лестнице рядом с хорами поднялся на верхнюю галерею, чтобы поглядеть на звездное небо над собой и задуматься над моральным законом в себе (Иммануил Кант должен был заняться данной проблемой более тщательно только лишь через столетие). Но, прежде чем я пришел к каким-то выводам на тему бытия, сквозь узенькую форточку какого-то из помещений, до меня донесся шепот, прекрасно слышимый, благодаря замечательной акустике.
– Одиннадцать случаев только лишь в этом месяце, восемь из которых – бесспорно документированных… – сообщал тихий, но решительный голос. – Наблюдатели пользуются различными словами и сравнениями, но соответствие наблюдаемых инцидентов заставляет задуматься, принимая во внимание, что каждый из случаев происходил отдельно, а свидетели никак не контактировали друг с другом.
– Слухи распространяются быстро, – ответил на это Мазарини.
– Мы прилагаем все усилия, чтобы они не распространялись. Нескольких священников, устроивших слишком сильный хай, мы изолировали в отдаленных монастырях. А простолюдины? Они это интерпретируют это как явление дьявола, более частое, чем ранее.
–
Какое-то время продолжалась тишина. Потом собеседник Мазарини заговорил снова:
– Святой Отец спрашивает, когда же ему станет известно, что все это означает. Святой Официум[8] пока что не определился. Ни в одном из зарегистрированных случаев экзорцизмы не помогли.
– Остается только возложить веру в Иисуса и его Святейшую Родительницу, – буркнул Мазарини, после чего голоса удалились.
После того сон долго не приходил ко мне, и я анализировал подслушанные сведения. И выводы приходили сами. Вспыхнула эпидемия, появилась какая-то новая зараза, в отношении которой все нынешнее общество беспомощно. Но как в этом мог помочь Деросси
Город пылал, черно-золотые клубы огня вздымались над лишенными крыш амбарами, неподалеку
Кошмарный сон! Я захлопал веками. Неподвижное изображение, словно кадр на фотопленке, не желал исчезать. Потребовалось несколько секунд, чтобы до меня дошло – это всего лишь фантастическая фреска, заполняющая свод в моем алькове. Вечером я ее не заметил по причине царящей повсюду темноты и собственной усталости.
За окном вставало утро, а румяный монашек дергал меня за плечо, говоря, что его преосвященство легат ожидает, чтобы мы вместе прослушали утреню.
– У вас Иероним Босх, случаем, не был тут в гостях? – спросил я у монаха. Тот, казалось, смешался. Тогда я указал на живописную фреску.
– А, это нарисовал Бартоломео, молодой, но способный художник из Урбино, – пояснил брат. – Больной он был… – указал он на свою голову.
Из последующего рассказа следовало, что автор апокалиптического видения год назад прибыл в их конвент, умоляя защитить от демонов, которые охватили его по дороге через Абруццу. Из описанных симптомов следовало, что у несчастного начался жесточайший приступ психоза (сам монах использовал слово
– И как могла эта одержимость случиться? – давил я.
– Он повстречал крылатого дьявола. – Тут монашек трижды перекрестился. – Правда, с ангельской помощью ему удалось от него сбежать, только никогда уже он собой уже не смог быть. Создал эту вот картину, а в прошлый адвент[9] и отдал Богу душу.