Марчин Вольский – Реконкиста (страница 4)

Небольшое утешение приносила молитва и отчаянные действия Моники, выискивающей различных чудотворцев: русских, филиппинцев, аборигенов, которые могли только лишь доить деньги, пробуждать надежды, но вот с новообразованием справиться они не могли.

По вечерам, с террасы, на которую Моника выкатывала мою коляску, я мог глядеть на Розеттину, следить за стаями птиц, стремящихся к югу, и подсчитывать недели, дни, часы…

Но в один прекрасный день доктор Рендон привез из самой Калифорнии Фрэнка Мейсона, профессора Фрэнка Л. Мейсона, человечка с совершенно неприметной внешностью – он был худым, малорослым, чрезвычайно нервный – но, вроде бы, обладал умом гиганта.

– Как я понимаю, что вы осознаете, что традиционное лечение не в состоянии притормозить развитие болезни? – начал он. Я кивнул. – Мой коллектив в настоящее время работает над новыми методиками борьбы с неоперабельными новообразованиями мозга. Метод не прошел еще официальной аттестации, и до сих пор мы применяли его, в основном, на животных… – предупреждал он.

– Мне нечего уже терять, так что я соглашаюсь с ролью подопытного кролика, – импульсивно заявил я. – В чем же этот метод заключается?

– Попробую изложить как можно доступнее… – начал он. И изложил. К сожалению, из всей его лекции я мало чего понял. Он что-то говорил про экраны, которые, после ввода их вовнутрь черепа, должны были приостановить рост опухоли, о кибернетических микромодулях, действующих словно армия уборщиков, которые проникают в пораженные раком ткани. Их роль заключалась в "маркировке" больных клеток и повреждении их генетического кода таким образом, чтобы тот переставал обманывать лейкоциты крови, до сих пор не способные отличать "свои" клетки от вражеских. В ситуации, когда раковые клетки будут опознаны как чужие тела, организм должен справиться с ними уже сам.

В популяции кроликов, на тридцать восемь процентов случаев мы добились поддержания константного состояния, а в двадцати трех – даже полной ремиссии… – хвалился Мейсон.

– Тогда беритесь за дело! – с энтузиазмом воскликнул я (Это если можно представить себе энтузиазм у человека, который уже заговаривается, ходит под себя и не отличает вкуса ванильного мороженого от селедки в масле). Доктор Мейсон показался обескураженным чрезмерным энтузиазмом пациента.

– Проблема заключается в том, что, хотя нам и известны физические эффекты терапии… вы, возможно, возвратите чувствительность в конечностях, исправится ощущение вкуса и речь… но мы не знаем, что будет с личностью. Некоторые крысы после операции переставали узнавать одна другую, утрачивали стадный инстинкт. Они забывали выученную ранее дорогу через лабиринт. Так что может случиться, что у вас возникнут переходные проблемы с собственной тождественностью.

– Я понимаю, доктор, но разве у меня имеется какой-либо выбор?

Мир состоит из трусов и идиотов. Так называемые отважные люди представляют подгруппу тех последних. Чтобы совершать поступки, по-настоящему не зная тревоги, нужно быть безумцем, лишенным воображения кретином, которому вдолбили в башку какую-то сумасшедшую идею, дали мундир, дубину или меч. Или же ему не дали лучшего выбора.

Как в моем случае.

С головой, выбритой на манер древнеегипетского жреца, я ехал в операционный блок розеттинской клиники, предоставившей свои помещения и самые лучшие кадры Мейсону и его команде. Меня сопровождал приличных размеров эскорт или, точнее, траурный кортеж, который, правда, уменьшался по мере моего перемещения. Первыми отвалились журналисты, сверкающие фотовспышками. Фоторепортаж "Последний путь Альдо Гурбиани", вне всякого сомнения, станет украшением дневных газет, наравне с сообщениями об аварии на атомной электростанции над Лаго Ванина. Потом я попрощался со священником Эрнесталем Вайссом, что был старшиной розеттинской общины крестосиних и молился со мной за успешный результат операции, затем пришла очередь моей жены Моники. Еще мгновение я видел ее поднятую руку на фоне окна, за которым кипело итальянское лето. Под самый конец откололся даже доктор Рендон, до последнего державший меня за руку, я зе въехал в хирургическое царство, арендованное Фрэнку Л. Мейсону.

Оперировать меня должны были "живьем", только лишь под местной анестезией; меня ожидали надрез кожи и распиливание черепа. Перспектива полного сознания во время операции меня как-то не бодрила, другое дело – две недели приема различных лекарств отупили меня до такой степени, что я уже не мог бы перечислить всех фараонов из списка Менефона или даже марок десяти наиболее любимых напитков из собственного бара. Черт подери, а когда я в последний раз смешивал себе выпивку?

Ну а боялся я так, что поджилки тряслись.

Вообще-то, отец Вайсс готов был дать мне письменное подтверждение того, что если бы что-то не вышло, то на другой стороне меня с открытыми объятиями ожидает Раймонд Пристль, чтобы завести меня к Шефу Шефов через VIP-вход, только это представляло собой иллюзорное утешение. Потому-то, словно осужденный на смерть перед лицом расстрельного взвода я охотно согласился с тем, что мне закрыли глаза повязкой, поскольку не желал видеть отряда хирургов, анестезиологов и медсестер, только и ожидавших призыва: "Avanti!", чтобы со всем своим вооружением наброситься на мою бедную голову.

Не стану мучить вас описанием впечатлений, которые дарят сверление черепа или команд типа: "Скальпель, трепан, поосторожнее с левой оболочкой, электрод, осторожно…!".

Впрочем, вскоре в гармоничном проведении церемонии что-то нарушилось, я почувствовал что-то вроде холода, проникшего через все тело, и будто пассажир скоростного лифта начал падать с головокружительной скоростью (ну совершенно как Деросси в Колодце Проклятых!). Меня нагоняли нервные окрики Мейсона: "Пять миллиграммов! Господи, да поскорее же! Сестра, кислород!".

Вот только, если бы не падение, я не испытывал ничего мне лично докучающего, этажи мелькали словно года, месяцы, вечерние и утренние часы. После чего я услышал фальцет анестезиолога: "Господи, мы его теряем!". После чего меня окутала полнейшая чернота. Кто-то выключил свет.

Я читал многие сообщения, записываемые специалистами по "жизни после жизни". Когда, буквально через секунду, я пришел в себя (во всяком случае, мне казалось, будто бы прошла только секунда) – все с подобными описаниями совпадало: заполненный густым и липким туманом коридор и мелкая светящаяся точка передо мной. И тишина! Я чутко разглядывался в поисках каких-нибудь духов, покойных приятелей или врагов, которые должны были бы меня ожидать и служить проводниками в дальнейшем путешествии к реке забытья. Напрасные ожидания! Быть может, мой визит застал мир иной врасплох? Я сделал шаг, пошатнувшись, затем второй, уже более твердый, туман сгустился до такой степени, что превратился в жидкость, а точнее – смрадной жижей, так что я даже начал сомневаться в ценности пропуска в рай, выставленного мне добрым священником.

Если так выглядел задний вход в рай, то сам Эдем мог, в большей степени, оказаться страной Третьего Мира. Но я чувствовал, что вступил на однонаправленную дорогу, и что отступления нет.

С каждым шагом почва в туннеле делалась более раскисшей, а вот освещение усиливалось и становилось ярче, так что пришлось прищурить глаза. И тут же меня окутала лавина звуков и запахов. Меня окружило жужжание золотистых шмелей и медоносных пчел, треск цикад, шкршание стрекоз. Эти впечатления еще более подкрепило благоухание цветов, росистых трав и листьев. Выходит – все же Эдем!

И наконец, когда глаза уже привыкли к сиянию, я открыл, что нахожусь в сказочном саду под синим небом. Опадающие за мной ветви, словно театральный занавес, закрыли выход из подземного коридора, а сразу напротив, среди кустов, деревьев и цветов бежала тропинка…

И тут же среди этих зарослей я увидел ангела с радужными крыльями, повернутого ко мне профилем. У ангела были буйные волосы темно-каштанового цвета (интересно, а ведь возможности существования ангела-шатена никакие священные книги не оспаривают), и казалось, он над чем-то очень сильно задумался, потому что его прелестные черты были напряжены, кровь прилила ему к щекам, и он издавал отзвуки, свидетельствующие о нечеловеческом усилии.

Я подошел поближе, чтобы поклониться этому херувиму. И тут же райскую действительность разодрал настолько ужасный пердеж, что наверняка бы сорвал у меня с головы шляпу, если бы та, естественно, на ней была.

Очарование лопнуло. Предполагаемым ангелом оказалась дородная и грудастая селянка, забросившая себе на спину цветастую юбку и, присев, предавалась банальному действу дефекации. Я тихонечко отступил, следя внимательно, чтобы ни во что не вступить, и пошел по тропке в противоположном направлении, весьма изумившись запутанной структуре этого вот сна – не сна. Ибо, по сравнению с трансцендентным потусторонним миром, деревенский пейзаж уж слишком напомнил мне суконный реализм.

Так я отошел на пару сотен метров, пока передо мной не открылся обширный вид на очень даже знакомое поселение – с остроконечным шпилем церкви, обломанной аркой акведука и поднимающимися над домами дымами. Я остолбенел. И так бы и торчал наверняка, словно засохший древесный ствол, вплоть до того, что порос бы мхом с северной стороны, если бы среди кипарисов не появился бы худой и рябой мужичок, несущий на плече косу, и который, увидав меня, снял шапку, поклонился и сказал: