Марчин Вольский – Реконкиста (страница 26)
Это от правого берега к нам на помощь галопом приближался отряд мушкетеров.
Счастливо завершившийся инцидент склонил нас к еще большей осторожности. Я поручил как можно скорее найти воздушный шар, но тот пропал без вести. Я, единственно, надеялся, что он попал в руки неграмотных селян, которые не были в состоянии понять ценность аэростата или находившихся в гондоле инструментов, а порванное полотно использовали в своих хозяйствах.
Тем временем, буквально через несколько недель новая опасность зависла над нашим лагерем. Бунты крестьян и горожан, умело подпитываемые габсбургскими агентами и подкрепляемые дезертирами из армии, тлели по всей стране уже пару лет. В 1639 году вспыхнул знаменитый "бунт босоногих" в Нормандии, который в своем пиковом моменте охватил многочисленные прибрежные города, направляя свое острие против Ришелье, налогам и армии, захватывающей – как гласил манифест Босоного Жана – "все средства и сбережения". Отряды иностранных наемников, которыми командовал полковник Гассион, вообще-то, стерли мятежников в пыль, предводителей казнили, а канцлер Сегюр лично руководил репрессиями, вводя контрибуции и разоружая городские милиции, тем не менее, данный пример никак не приостановил других выступлений – бунтовали крестьяне Гаскони, Пуату, Ангулема. В начале октября мятеж вспыхнул и в близкой нам Бургундии – группы крестьян пошли на Шальон, а когда их разбили на предпольях города, начали отступать к югу, но там, под Турнуа, мятежники наткнулись на королевские пушки. При первой же стычке чернь побежала и, разбившись на не связанные группы, начали уходить в сторону габсбургского анклава Шароль, расположенного всего лишь в половине дня пути от Клюни. Один из отрядов снес северный пост наших мушкетеров, уже угрожая непосредственно Мон-Ромейну. Я приказал капитану Фушерону, командующему обороной, приготовиться к осаде, как тут ко мне пристал Мирский и, размахивая культей руки, начал умолять, чтобы я разрешил ему испробовать прототип самострельного орудия, только-только изготовленного турком Мардину.
Банда, гонящаяся за недобитыми мушкетерами, уже выпала в поле, которое я приспособил под посадку картофеля. Двумя десятками бунтарей командовал худющий верзила в окровавленной ризе, явно содранной с какого-то священника. Изумленные видом домны и заводов, они на миг остановились, но потом с воплями побежали на нас. Я услышал команды Мирского, и на насыпи появилс стальной ствол, который тут же плюнул огнем. Тяжелый пулемет "Идрис 1" (так мы назвали его в честь нашего турка, главного конструктора) имел вращающуюся обойму с патронами. Конечно, особенно скорострельным он еще не был, зато ужасно грохотал, а выплевываемые пули поражали плотно сбитых нападавших.
Ошеломленные агрессоры, видя, что всего один ствол способен сеять большие опустошения, чем целый отряд мушкетеров, бросили оружие и метались по полю, не зная, где искать спасения, как тут Ансельмо с отрядом слуг перебил всех, до единого. Без пардона!
Когда я упрекнул его в излишней жестокости, мой помощник ответил, что поступил в соответствии с волей кардинала, который приказал, чтобы никто из свидетелей наших экспериментов не покинул околиц Тезе живым.
– Ну а кроме того, учитель, это же были не люди, а крестьяне, – резюмировал он.
Тем временем пришло время осенней слякоти, дни становились все более короткими и холодными. Но радость в моем сердце нарастала, когда я видел очередные успехи наших изобретателей – тем не менее, не таю, что вместе с тем рос и страх, удастся ли и как удержать наше предприятие в тайне. Правда, до сих пор над Тезе не появилось ни единой летающей тарелки, но я предпочитал дуть на воду. Поскольку листья с деревьев опадали, и территория нашего лагеря все больше походила на лысый череп, я приказал растянуть над лабораториями и фабриками маскировочные сети, в которые были вплетены еловые ветки так, чтобы для космического разведчика наш холм мог казаться безлюдным леском; трубы же могли быть частью смолокуренного производства или какой-нибудь небольшой мануфактуре. Мои сотрудники считали подобную осторожность преувеличенной, только я в данном вопросе оставался неуступчивым.
Работы продвигались настолько хорошо, что в ноябре я мог уже отказаться от ежедневных посещений Мон-Ромейн, ограничиваясь инспекциями два раза в неделю. Исследования проводились и без моего участия – наряду с экспериментами с электричеством, Грудженса поглощала возможность фотографировать на серебряных пластинках, а Палестрини проводил исследования над возможностями применения нефти, бочку которой ему доставили из Гаскони. В обоих случаях я мало чем мог им помочь, ведь я понятия не имел, как произвести целлулоид, или же как нефть превратить в высокооктановый бензин.
Получив достаточный толчок в сфере металлургии и химии, теперь я мог больше внимания уделить группе месье Амбруаза де Лиса. Не люблю хвалиться, но фактом остается то, что совместно мы за пару месяцев сделали для медицины больше, чем всем остальным медикам это удалось за последний десяток столетий. Для начала я ознакомил группу врача с принципами гигиены и с немалыми трудностями убедил их в необходимости мытья рук перед операциями и после них, а так же обеззараживания хирургических инструментов. Из деревянной трубки я сконструировал стетоскоп и убедил турка Идриса изготовить столь элементарных инструментов как шприц и аппаратуру для измерения давления. Еще я навел нашего доктора на идею существования различных групп крови, распознание которых со временем давало возможность первые переливания.
Тем временем, обнаружив в библиотеке клюнийского аббатства работу XVI столетия под названием
Первым оперированным по этому методу был рабочий, которому чугунная отливка размозжила стопу, вторым – молодой мушкетер, уже упомянутый месье Савиньен де Сирано, наш специальный курьер, страдавший от острого воспаления червеобразного отростка.
Доктор де Лис, превосходный хирург, считал, что подобная операция ни в коей мере удаться не может, ибо рассечение брюшных оболочек всякий раз должно приводить к воспалению брюшины и смерти пациента. Никто до сих пор не отваживался на проведение подобного рода операций – камни в мочевом пузыре разбивали штифтом, который вводили через мочеточник, а единственным методом хирургического проникновения был анальный, для женщин – посредством родовых путей, более устойчивых к бактериальному заражению.
Но когда я глядел на этого многообещающего молодого военного, который был обречен на верную смерть, я принял решение провести рискованную операцию. Юношу перпенесли из лазарета в операционный зал, где с максимальным соблюдением гигиены, после дезинфекции инструментов и брюшной полости и, конечно же, под наркозом, Амбруаз провел пионерскую операцию. Мушкетер хирургическую процедуру пережил, а потом, без длинного периода горячки, стал приходить в себя. И, вне всяких сомнений, благодаря принимаемому порошку, который Грудженс произвел буквально пару дней назад из салициловой кислоты. Этот препарат, без какого-либо почтения к авторским правам концерна "Байер" (впрочем, патент будет заявлен только лишь в 1899 году), я назвал "аспирином".
Де Лис, вдохновленный успехом, даже носился с идеей революционной для того времени пластической операции, он собирался уменьшить излишне крупный нос, уродующий интеллигентное лицо молодого человека. Быть может, я бы и согласился на это, но ранее мне попало в руки письмо, адресованное Савиньеном де Сирано матери, проживавшей в местности Бержерак…
– Савиньен Сирано де Бержерак?! Клянусь Господом,
Я много еще чего мог бы рассказывать доктору де Лису о медицинских приключениях. О производстве вакцины против оспы из пузырька коровьей оспы. Еще о получении, несколько позже и с большими трудностями, вакцины против бешенства (это из научно-популярного мультика я кое-чего помнил про то, как Пастер высушивал костный мозг кролика, зараженного бешенством).
Вместе с доктором мы очень радовались при мысли о том дне, когда мы предоставим наши достижения всему человечеству, освобождая его, за триста лет до срока, от боли и страданий. Нам хотелось, чтобы это случилось как можно скорее, но мы прекрасно понимали осмысленность эмбарго, наложенного предусмотрительным кардиналом.
Когда я оставался сам – то забегал мыслями на многие годы вперед. Предполагая, что мы каким-то образом справимся с Чужими, я размышлял о новом мире, который должен был родиться. Я представлял себе Объединенную Европу, в которой через пятнадцать лет в Варшаву, вместо шведских завоевателей, въедет локомотив варшавско-мадридской железнодорожной линии. Я мечтал о пароходах, которые появятся в Атлантике (за сто пятьдесят лет до Джеймса Уатта!), а так же о туннеле под проливом Ла-Манш. Возможно ли такое – перебирал я в мыслях – что уже через пару лет на волнах эфира раздастся: "