Марчин Вольский – Реконкиста (страница 12)
Последние пурпурные зори погасли на небосклоне, все окутала ночь цвета воронова крыла.
Вытянувшись на ложе в алькове, я предавался сонным мечтаниям. Мне снились запутанные боевики, то ли "бонды", то ли "спагетти вестерны", в которых я, находясь в теле героя, совершал чудеса героизма, прыгая с самолета без парашюта или же занимаясь любовью с гибкой, словно бы изготовленной из каучука агентессой КейДжиБи на кирпичных зубцах Спасской башни.
Проснулся я, чувствуя давящую тяжесть на груди. Неужто сердце? Нет! Тяжесть была родом снаружи, не изнутри. А дыхание, добирающееся до моего лица, выдавало, что на мне кто-то чужой. Висящая надо мной тень, заслоняла остатки отсвета, проникающего в комнату со двора. Я хотел было достать кинжал, что был спрятан под подушкой, но обе руки были прижаты пледом, так что не могли двинуться. Тогда я попытался крикнуть, но мой рот был закрыт чьими-то мягкими, сладкими губами. Тут я совершенно потерял рассудок. Неужто Ансельмо, вопреки моему приказу, прислал мне грешный подарочек? И я попробовал сбросить с себя настырную женщину.
– Учитель, это всего лишь я… – услышал я знакомый шепот. Тут уже я прекратил оборону.
– Лаура? – В ответ кончик влажного языка лизнул мою верхнюю губу, кончик носа, веки. – Великое небо, девушка, да как ты меня здесь нашла?
– Я искала тебя, самый милый, повсюду, спеша в сторону Генуи. Но, ведомая сердцем, на белой стенке возле Специи увидала я твой изумительный рисунок, представляющий вашего слугу. О мой любимый, теперь уже нас никто не разделит!
Очередной поцелуй практически отобрал у меня дух. Но не настолько, чтобы через миг я не спросил:
– А что с Мазарини?
– Даже и не знаю, жив ли он, – в голосе синьорины Катони прозвучала неожиданная печаль. – Он храбро защищал нас от преобладающих сил неприятеля, несмотря на полученные им раны; тем не менее, когда языки огня от подожженной конюшни охватили крышу постоялого двора, он сдался. Имперские повезли его с собой, наверняка во Флоренцию.
– Ну а ты, как удалось тебе?
– Я сбежала под покровом темноты, чудом спасая жизнь, когда оказалось, что тебя на постоялом дворе нет. Немцы разъярились настолько, что никого, кроме легата, в живых не оставили.
– Храбрая ты моя малышка, – воскликнул я, а поскольку к этому моменту уже сумел высвободить руки, прижал девицу к себе, открыв неожиданно, что под обширным плащом она совершенно нагая. Да еще и к тому же горячая, распаленная…
Все произошло уж слишком быстро. Правда, трудно было меня в чем-то обвинять, ибо не знаю я мужчину, ну, разве что, кроме эрцгерцога Ипполито, который не поддался бы жаркому телу, что льнет к нему, оплетает ногами и руками изо всех сил. Обстоятельства только облегчали дело. Я спал без одежды, а Лаура молниеносно избавилась от плаща. И мы утонули в безумии ласк. Да может ли быть что-нибудь более чудесное, чем свежесть первой молодости, объединенной со зрелой виртуозностью пожилого мужчины. При случае, эта юная дева изумила меня совершенством своих ласк, тем более изумительным, что продиктованным интуицией и чувством, в силе которого я не смел, да и не желал усомниться.
Всего лишь раз вскрикнула она от боли, когда я входил в нее по подобию завоевателя неизвестных стран, но когда замялся, а не оставить ли свой порыв, Лаура крепче сплела ноги у меня за спиной, требуя, чтобы я не переставал. Что ж, я и не переставал, подгоняемый нежными словами, криками наслаждения и плачем от счастья, когда мы вместе преодолевали Апеннины объединения, стремясь к Гималаям оргазма. Прости меня, Моника! Прости, благословенный Раймонд! Разве не удалось вам спасти моей грешной души!
До рассвета я брал ее, по-моему, пятикратно, изумленный собственно жизненной силой и ее воодушевлением.
– Быть может, сдержим себя, – предлагал я, время от времени. – Я же понимаю, что делаю тебе больно.
– Это самая роскошная в свете боль, – отвечала мне Лаура. – Вот видишь же, любимый, у меня даже крови нет.
Трудно было бы передать громаду изумления Ансельмо, когда утром он застал нас вместе, в растерзанной постели, насыщенных друг другом и наполовину потерявших рассудок от счастья.
– Синьору везет встречать по утрам ангелов.
– Вечерами мне такое тоже случается, – ответил я, с трудом открывая один глаз.
– Нам нужно выходить в дальнейшую дорогу, – без особой уверенности заявил мой слуга.
– Потом, Ансельмо, потом, – пытался я отогнать его, словно настырную муху.
– Если мы выйдем позднее, то не успеем добраться к ночи до Генуи.
– Нам не надо туда идти, – зевнула Лаура, – и я знаю, что говорю, потому что только что прибыла оттуда. Повсюду полно императорских шпиков, ждущих синьора Деросси. У них имеется самое свежее описание вашей внешности.
– Но ведь как раз там в порту нас ожидает "Святая Женевьева".
– Капитан Лагранж, с которым я разговаривала только вчера, разделяя мои опасения, обещал выплыть ночью в нашем направлении. На закате он должен появиться неподалеку от пристани в Портофино. Пока же у нас для себя имеется целый длинный день, который следует посвятить
– Госпоже известно мое имя? – промямлил мой еще более изумленный слуга.
– Да кто же его не знает…
Я ожидал прибытия двухмачтового галеона, тем временем, "Святая Женевьева", когда выплыла из-за мыса, оказалась крупной плоскодонной галерой с двумя мачтами. Над высшей из них трепетал флаг с бурбонскими лилиями, вторую украшал флаг Столицы Петра. Судно приблизилось к берегу настолько, что до него можно было докричаться. Экипаж, вместо того, чтобы спустить лодку, начала звать, чтобы мы прошли вброд на нос. Вода в тот день была спокойной, словно в озере, потому Ансельмо, не слишком раздумывая, посадил меня себе на закорки, обещая Лауре вернуться за ней через минутку. Только девушка, как пристало отважной амазонке, смело направилась по воде в сторону галеры.
Еще миг, и нас затащили на палубу. Вот только там, вместо дружественно протянутых рук нас приветствовали нацеленные в нас мушкеты.
– Именем Его Императорского Величества, вы арестованы, господин Иль Кане, – сказал капитан, худой, бородатый южанин, похожий на переросшего гнома.
Совершенно обескураженный, я поглядел на Лауру, но та отвернула голову, избегая моего взгляда.
– Атас! – заорал Ансельмо, пытая отскочить к борту, но тут же дорогу ему перекрыла пара стилетов.
– Сдержитесь, – бросил капитан своим бандитам. – Для гребли пригодится каждая пара рук, если мы хотим быстро прибыть в Ливорно. Как сами видите, Иль Кане, – обратился он ко мне, – всякое сопротивление бесцельно. Считайте себя моим пленником.
– Но, капитан Лагранж…
– Мое имя Хоакино ди Эксленди с Мальты, – ответил на это командир и обратился к боцману: – Отдать сигнал выхода в море.
Меня, словно изловленного зверя, поместили на корме, в настолько маленькой каморке, что в ней нельзя было ни стоять, ни лежать, вытянув ноги. Что за унижение для интеллектуала и ведущего морального авторитета эпохи! Но даже так, следовало признать, ко мне отнеслись лучше, чем к Ансельмо, которого, без всякого, включили в экипаж гребцов, сбитых под палубой. Ди Эксленди дал мне понять, что в случае неповиновения с моей стороны, отвечать будет слуга. Что же касается Лауры, то после вступления на борт, она исчезла в капитанской каюте и больше не появилась.
Я все время ломал голову, почему она меня предала. Хотя, чем больше задумывался, тем лучше подгонялись один к другому все элементы последних событий. Откуда имперские знали наш
В Италии наверняка меня ожидали новые допросы и пытки. Видение их было тем более пугающим, что, ведь, никакие муки не могли извлечь из меня тайну философского камня, которой я не владел.
Несчастные гребцы на галере, побуждаемые ударами в барабан и свистом плеток, гребли добрую часть ночи и возобновили свою каторгу на рассвете. Из того, что я мог увидеть через щелку в обшивке, двигались мы в соответствии с древней методикой плавания, не теряя побережья с глаз, которое мы с Ансельмо с таким трудом преодолели в предыдущие дни. Никакого спасения я не высматривал. Да и откуда? На чудо особо не рассчитывал. Море было гладким, словно столешница, никакая буря не собиралась мешать мореплаванию. Мне оставалось только ждать и молиться.
Принесло ли это какой-то результат? На второй день, около полудня, доносящиеся от кормы к носу, равно как и сопровождающая их суета, вырвали меня из оцепенения. Мальтийского диалекта я не знал, но из воплей выловил повторяющееся слово: "Судно, судно". Но могло ли судно в море представлять собой такую уж диковину? Удвоенный ритм барабана, свист бича и резкое ускорение гребцов свидетельствовали, что галера пытается уйти от погони. Через минуту рулевой повернул к побережью, словно желая найти там убежище. Вот это да!… Неужели арабские пираты забрались в лигурийские воды… только вот из моей каморки, кроме брызг пены, ничего не мог увидеть. Затем грохнул залп с левого борта, и потоки воды добрались даже до меня. Ди Эксленди, голос которого доминировал над гвалтом, приказал еще прибавить скорости.