Марат Валеев – Зеленый луч (страница 11)
Так и завершилась эта странная история.
Наталья Волгина. ЗАДУМЧИВАЯ КОРОВА
На балконе большого дома, на сто семнадцатом этаже, жила задумчивая корова. Она любила задумчиво смотреть на закат, который летом заслоняла задумчиво шелестевшая береза. На задумчиво шелестевшей березе жили в гнезде задумчивые от вечного голода вороны. Каждый год вороны производили задумчивых воронят, которые не галдели, как все птенцы, а размышляли о смысле жизни. По причине крайней задумчивости они переставали есть и помирали один за другим, к удивлению ворон, которые все по той же задумчивости отправляли в свой рот принесенных детям червей. Корова, которая жила на балконе, видела, что вороны едят дитячью еду, но по задумчивости забывала им об этом сказать; она пыталась разглядеть закат и задумчивые облака, которые добавляла себе в чашку с кофе. Она любила кофе-гляссе. Летние перистые были со вкусом ванили, осенние тяжкие – маслянистые, словно хороший пломбир. Кофе корова выпивала много, облаков над ее домом было мало, и никогда не шел дождь. Задумчивый хозяин доил корову и удивлялся, что молоко шоколадного цвета и с привкусом кофе – кофе с молоком, – но забывал осмотреть балкон, потому что в очередной раз размышлял, как оплатить счета за электричество. Счета накапливались: корова, заглядевшись на особо нежный закат, забывала выключить чайник, и тот задумчиво свистел, пока не выкипал полностью.
По утрам корова спускалась на соседний луг позавтракать, размышляя о тщетности сущего на примере клевера, съедаемого без остатка. Шла она по ступенькам рассеянно, цокая копытами, как каблучками, и живший этажом ниже конь смотрел ей вслед, задумчиво размышляя о преходящей прелести коров, о субъектности и самопознании, и о конечности бытия. К вечеру корова возвращалась на свой балкон, садилась на тощий продавленный табурет, наливала чашку кофе, ложкой зачерпывала облака, разводила ветви березы рогами и долго всматривалась в пламенеющую закатом даль. Там Фата-Морганой дрожал неведомый рай, и много-много коров бродили среди лугов, поросших клевером, и все они, казалось, задумчиво кивали в ответ, когда корова со сто семнадцатого этажа спрашивала, не хотят ли они кофе…
Анна Гройсс. МОЛИТВА
– Алыке! О небо! Куда ты делся? Алыке!
Она потеряла ребенка! Только что ее сын был здесь! Обливаясь слезами, она пробежала по благоухающей розами аллее Карагачевой рощи, затем, легко перемахнув через длинную цветочную клумбу, оцарапав шипами голые лодыжки, метнулась к Большому Чуйскому каналу. Ею вдруг завладел страх, что Алыке стоит у пологого каменного спуска и вот-вот свалится в воду. К счастью, она выскочила к старому мостику Усенбаева, огляделась – никого. В летнем безветрии вязы стояли тихо, чуть пошевеливая листвой, беззаботно пели птицы. Вдалеке, на противоположной стороне канала, отделяющего парк от городской застройки, лаяла собака.
Она миновала переправу и некоторое время хаотично кружила между приземистыми домами, поднимая сухую белую пыль. Все вокруг словно вымерло, только однажды мелькнула вдалеке человеческая фигура.
– Вы не видели мальчика в белой панамке, на трехколесном велосипеде? – крикнула она, но ответа не получила. Разозлившись, топнула ногой, пыль взметнулась вверх удушливым облаком.
Интуиция шептала ей, что Алыке здесь нет, и искать его нужно возле другой воды: у одного из прудов, располагавшихся в глубине лесопарка. Влекомая материнским инстинктом, позволяющим чувствовать собственное дитя на расстоянии, она помчалась обратно к мостику. Пересекши канал, углубилась в заросли карагача и вскоре выбежала к покрытому ряской пруду. На той стороне шумел сосновый бор. Вдоль берега тянулся песчаный пляж, виднелась покосившаяся будка спасателей и заржавевшие кабинки для переодевания, чуть дальше лежала перевернутая вверх дном иссохшая лодка с облезшей голубой краской. В отдалении возвышался мраморный павильон с тремя узкими арками – великолепная позиция для обзора, лучше не придумаешь.
И вот, в последний момент, когда она, задыхаясь, взлетела по ступенькам на смотровую площадку, с которой открывался широкий вид на окрестности, ее угораздило проснуться!
Еще немного, и она нашла бы его, своего ребенка, а теперь он, навеки потерянный, одиноко скитается в ее сне! Ощущение непоправимой утраты сжало ей грудь.
Не открывая глаз, мать скорбно и неподвижно лежала в сумерках, прокручивая в памяти ускользающие детали видения, объятая тоской о сыне, навсегда канувшем в неизвестность в том шатком и непостижимом мире, о котором никому доподлинно не известно: существует он на самом деле или нет? Сон еще не покинул ее, и она, почти не дыша, безуспешно пыталась ухватить мыслью невесомые обрывки его, чтобы исправить произошедшее, вернувшись в тот роковой момент, когда она отвлеклась, заглядевшись в зеркало, и упустила сына. Но видение неумолимо таяло, вместе с ним рассеивался страх, и вскоре она окончательно вынырнула на поверхность бытия.
Сын спал рядом, на соседней кроватке, только протяни руку. Слушая его тихое ровное дыхание, она легко улыбалась, пока дрема вновь не смежила ей веки.
В то время, как мать в поисках сына металась по Карагачевой роще и прилегающим к ней старым улочкам Бишкека, Алыке пересек детскую игровую площадку с журчащими фонтанами и прохладными летними верандами, и выехал на берег пруда. В песочных холмах вязли шины, и ему пришлось слезть с велосипеда. Он оставил его возле полуразвалившейся лодочной станции и дальше пошел пешком. Высоко в голубом небе шумели сосны, тучами вилась мошкара, над всем этим лесным царством властвовали птицы.
В превосходнейшем настроении, громко распевая песни, Алыке шел себе куда глаза глядят, не подозревая о страданиях потерявшей его матери. Между тем солнце припекало все сильнее, и мальчику захотелось пить. Оглянувшись в поисках того, кто дал бы ему воды – а это, разумеется, могла быть только мать, – Алыке, к своему удивлению, не обнаружил ее. Пораженный этим болезненным открытием, он остановился и открыл рот, пытаясь сообразить, что же теперь ему делать, как неожиданно в этот распахнутый рот влетело насекомое. Уголки его губ поплыли вниз, рвотный рефлекс вытолкнул наружу язык, страх исказил черты. Дрожащими пальцами мальчик ухватил трепещущее сухое тельце, сняв с языка крупного черного жука с ярко-оранжевыми надкрыльями.
Многие луны жук-служитель обитал на священном холме, возвышающемся над поймой реки, при жертвеннике онгона[1] грозного баатыра[2] Токтобая, среди усыпанных увядшими цветами гниющих верблюжьих туш. О, сколько слышал он просьб, клятв, рыданий и торжествующего смеха!
Каждую весну, в начале мая, его сородичи слетались к капищу, на ежегодное пиршество в честь неустрашимого воина. Жуки забивались в расщелины скальных пород, хоронились в коре деревьев, облепляли кроны шевелящейся массой, и ветви клонились и колыхались под ее тяжестью.
В предустановленный богами день из-за красных скал появлялась длинная процессия людей, нагруженных жертвенными дарами, ведущих на привязи уготовленного на заклание белого верблюда. Они возжигали на священном холме ритуальный костер, вливали в него масло, бросали куски кровоточащего мяса, неистово заклиная духа огня донести жертву по назначению. А когда пламя гасло, и воздух над алтарем загустевал и становился вязким, словно топь, жуки устремлялись к жертвеннику и с низким многоголосным жужжанием покрывали мясную тушу плотным шевелящимся черно-оранжевым ковром. Это означало, что онгон воина Токтобая милостиво принял подношение и до следующей весны будет покровительствовать своему роду.
Но позабыли потомки подвиги великого предка и перестали приносить дары великому онгону. Вот уже третью весну жук-служитель встречал в одиночестве, терпеливо ожидая, когда вернутся люди и вновь наполнят глиняные кувшины диким медом, воскурят вылепленных из теста вьючных быков, плеснут на землю былый кумыс и рассекут на части верблюжью тушу.
Днями жук спал, укрывшись от жары или холода среди листвы, в траве или под большим камнем, и видел во сне великого онгона Токтобая.
Ночами он любовался звездами – недостижимо далекими исполинскими горами из драгоценных камней, с земли казавшимися маленькими сверкающими точками, и молил Светоносного Тенгри* об одном: чтобы люди наконец вспомнили о своем отважном предке, и чтобы вновь запылали жертвенные костры, и чтобы все стало так, как было. Но бог молчал.
И вот однажды, когда свет Чулпан-Джулдуз[3] растворился на бледно-голубом утреннем небосклоне, увидел служитель, как разгневанный Тенгри с ужасающим грохотом метнул на землю серебряное копье, и вонзилось оно в ущелье Джети-Огус[4], туда, где лежат, подставив брюхо солнцу, семь красных быков.