Марат Муллакаев – Когда цветет полынь…или Побег в никуда (страница 4)

– Скажешь тоже… Дикую! – гордо заявила она. – Приманку проглотила, и мы ее сцапали! – артистично изобразила она, какая ловкая у них получилась охота. – Тебя ждали, когда проснешься. Ух, как вкусно пахнет! Пойдем скорее…

Наверное, этот ужин был самым вкусным в моей новой жизни! Это не ежедневные кислые щи без мяса и не тушеная на комбижире квашеная капуста или надоевшая до тошноты, сваренная на воде, пригоревшая кукурузная каша. Утка, пусть небольшая, облепленная глиной и запеченная на углях и уха из пескарей и ершей разогнали невеселые мысли о завтрашнем дне. После ужина мы собрали свежую траву, сделали лежанки. О! Какое же это было наслаждение – после казенных коек, пахнущих мочой и клопами матрасов впервые упасть на мягкую луговую постель!

На небе начали зажигаться звезды. Стихли крики птиц, уступая место соловью у реки. Подул теплый, влажный ветерок. Мы, словно пьяные от свободы и сытости, лежали на сене, высунув головы из шалаша, зачарованно смотрели на звездное небо. А оно было сказочно красивым! На черном его бархате мелькали большие и маленькие звезды, вспыхивали на мгновенье падающие на землю осколки метеоритов.

– Вот бы улететь, как Гагарин, в космос! – воскликнул я, зажигаясь, как эти далекие звезды. – Сесть бы на космический корабль и перенестись на далекую планету…

– Где нет директора и воспитателей, – засмеялась Зухра. Потом повернула голову в сторону Даниса и добавила шаловливо: – И отсутствует школа… Не то он останется еще на один год в восьмом классе.

– Не-е-е, не останусь, – возразил Данис вполне серьезным тоном. – Я тебя ждал, чтобы вместе уехать… Кстати, ты ведь тоже, кажется, сидела два года в одном классе.

– Когда меня привезли в детский дом, я сильно болела и не хотела жить, не то, чтобы учиться. Так что это не считается, понял, двоечник?

– Понял, понял, – засмеялся Данис, – не надо меня щипать. Я тебя ждал…

Он достал из кармана бычок и начал чиркать спичкой, ворча недовольно: «Вот, зараза, не зажигается, отсырела, что ли?» Сломав две спички, он обратился ко мне: «Малыш, посмотри, может, твои сухие?». Я уже собрался было изобразить из себя обиженного за «Малыша» и в отместку ответить отрицательно, но вмешалась Зухра. Она забрала из рук парня коробку и чиркнула спичкой.

Пока Данис курил, я обдумывал ход, как ему ответить тем же «камнем», который он бросил в меня. Хотя в этой детдомовской кличке ничего обидного не было. Ведь каждый воспитанник имел кроме имени и прозвище. Кого-то обзывали Ослом, кого-то Сорокой, а одного из мальчишек – Мужиком. Даниса же звали Чердаком. Был у нас и свой Гиммлер. Обычно фашистские прозвища давали тем, у кого отцы вернулись из плена. До третьего класса меня обзывали «Уткой» за болтливость. Привык и не обижался. Я и впрямь был говорливым, всегда кому-то что-то рассказывал, спорил и из-за этого постоянно имел с кем-то конфликт. «Малышом» первый раз обозвал меня бывший завуч. Он тоже пробыл у нас недолго. Однажды поссорился с директором, когда в пионерской комнате отмечали День Победы. Врезал ему между глаз и отчалил по-тихому. Он и нарек меня этим прозвищем во время утреннего построения. Я ростом не вышел, мои сверстники были уже чуть ли не на голову выше меня. Во время построений по группам я всегда уныло стоял замыкающим. И вот впервые появился этот завуч, огляделся и обратился ко мне:

– Ты, малыш, как тут оказался? Заблудился? Топай в свою группу, к маленьким…

Все засмеялись, а после, будто договорились, сначала пацаны, а затем и девчонки начали обзывать меня «Малышом». Я обижался, не желал быть таковым, хотел быть большим и сильным. Раза два пришлось даже подраться, доказывая свою правоту, но ничего уже сделать не смог. Прозвище прилепилось ко мне как репей. Потом привык.

Данис все еще пытался, обжигая губы и пальцы, выжать из окурка последнее. Мне стало жаль парня. Я встал, медленно достал из мешочка портсигар, а из него пачку папирос и протянул ему со словами: «На, не мучайся, обожжешь губы и не сможешь целоваться!». Камнем не стал кидаться, а вот немножечко уколоть его за живое попытался.

– Откуда? – обрадовался Данис, соскакивая с лежанки, и, не обращая никакого внимания на мой язвительный тон, прижал меня к груди. – Спасибо тебе! Малыш ты мой родной! Ты настоящий брат! Где достал?

– Нашел, – соврал я, наслаждаясь произведенным эффектом и уже сожалея, что зря обижался на него. «Малыш» вместе с «ты мой родной» очень даже звучит приятно. Тем более: «Ты настоящий брат!», это вообще здорово!

Мне не хотелось при Зухре рассказывать ему, что на прошлой неделе на прополке мака я эту пачку с портсигаром стащил у хромого бригадира нашего отделения колхоза. Человека жестокого, постоянно поднимающего руку на любого, будь то колхозница или ребенок. Случилось это в тот момент, когда он, отругав старого механизатора последними словами, ушел, забыв свою куртку на земле. Проходя мимо, я увидел выпавший портсигар, а остальное уже было делом техники. Я спрятал его в заветном дупле и хотел потом отдать Данису, но как-то забыл. Вспомнил лишь перед побегом, когда пошел доставать спрятанные в этом тайнике перочинный нож и крючки для ловли рыб. Потом все так закрутилось, что совсем запамятовал об этом.

Маленькая радость друга подняла настроение и нам. Мы начали считать падающие звезды и загадывать желания. Я мечтал завтра поймать большую щуку, чтобы досыта накормить друзей. Данис – сыскать много, много денег нам на дорогу. Зухра захотела найти новую рубашку для Даниса.

– У тебя совсем износилась, – объяснила она свое желание. – Стыдно будет предстать перед своим братом в такой рубашке. Я права? Эй, чего молчишь?

Данис долго не отвечал. Наконец, собравшись с духом, выпалил, словно выстрелил:

– Нет у меня брата. Я вас обманул. Сколько раз пытался сказать, не смог. Он погиб. Служил в Красноярске, попал под гусеницы танка… Обманул я вас…

– Ты шутишь? Скажи, что пошутил, – Зухра отказывалась верить в услышанное.

– Нет. Не шучу. Я виноват перед вами, не думал, что вы тоже захотите бежать… Хотел только один… Потом не смог вам отказать…

Наступила гробовая тишина.

– Куда же мы теперь? – шепотом промолвила Зухра.

– Не знаю, – ответил Данис, тоже переходя на шепот.

Я оторопел, уж чего, чего, но такого поворота судьбы не ожидал. Значит, бежать нам было некуда. Приехали, называется!

Звезды все мигали и падали, все мигали и падали… Я лежал и снова начал думать о галактических путешествиях. Вот был бы у нас космический корабль! Мы бы сейчас улетели на самую далекую планету, где нас никто не смог бы найти и вернуть в этот детский дом. Пусть даже мы никогда, никогда уже не возвратимся на Землю. Увидеть туманность Андромеды, взглянуть на диски Сатурна. Что, если на самом деле на Марсе живут люди? А на Венере? Какие они? Такие же злые, как наш директор и воспитатели? Не может же вся Вселенная состоять из таких людей?!

Мои межпланетные путешествия прервались с первыми всхлипами. – Данис, что с тобой? – выдохнула Зухра, пытаясь поднять его голову.– Что с тобой?

Всхлип перешел в рыдание.

– Почему у меня всегда.... всегда…. всегда… – пытался говорить наш друг.

Слезы душили его. Я был потрясен. Чтобы Данис плакал?!

– Не надо… Не плачь… Ты не виноват, – старалась успокоить его наша подруга. – Перестань! Малыш, принеси воды, скорее…

Я налил из котелка воду и подал Зухре. Данис не стал сопротивляться. Слышно было, как его зубы стучат по алюминиевой кружке. Но вода не успокоила его. Отбросив посуду, он заговорил, словно пытаясь выговорить накопившееся:

– Зачем они меня родили? Для чего? Чтобы я скитался по детским домам? Это у меня уже четвертый. Вначале детский приемник, потом интернат, где били, били… Потом детдом, похожий на концлагерь. Когда меня, обгоревшего, привезли сюда, я был счастлив… Здесь хоть дети друг друга не гнобили…

Зухра нашла отброшенную Данисом кружку и налила воды.

– Успокойся, Данис, попей водички, – предложила она ему.

– Нет, – оттолкнул он ее руку и продолжил, стараясь унять рыдание: – Зачем же они произвели меня на свет? Если не могли…

– Ш-ш-ш, Данис, перестань… – Зухра провела рукой по его лицу. – Мы все родились под несчастливой звездой. И ты, и я, и Малыш. Как осиротела, я еще не встречала добрых людей, кроме тебя и Малыша.

– А я встречал! – воскликнул я, обрадовавшись, что могу вставить слово, чтобы отвлечь Даниса. – Однажды мы с Сашей шли из школы. Было очень холодно, и нас на лошади догнал один мужик из какой-то деревни. Посадил в свои сани, довез до детского дома и подарил нам по пять копеек. Мы потом на эти деньги купили у одной бабушки по полстакана семечек. Хороший был мужик!

– Я тоже ни на кого не натыкался, – подтвердил Данис, пропуская мой рассказ мимо ушей.

– А Макаренко, Дзержинский? Читал, что они были хорошими, детские коммуны создавали, – не согласился я.

– Их я тоже не встречал, – ответил Данис почти спокойным голосом. – Может, и были… Раз пишут…

– Данис, – после некоторой паузы робко заговорила Зухра, – у тебя есть еще родные?

– Не знаю… Мой брат родился еще до войны, – Данис встал и подбросил в еле тепливший костер несколько веток. – Отец наш вернулся в конце войны. Потом я появился. После побега из плена он воевал в партизанском отряде. Помню, мне было четыре годика, а может, чуть больше, отец закреплял на мою рубашку свои ордена и медали. Они были тяжелые, воротник рубашки свисал до груди. Родители смеялись, а я плакал. Однажды утром мама нашла его повешенным в сарае. Она не выдержала потерю отца. Выпила что-то и умерла. Их похоронили вместе. Я не знал, почему они покончили с собой. Два года тому назад я отправил письмо в сельский совет с просьбой разыскать родственников, а если нет таковых, сообщить мне, почему умерли мои родители. Ответ пришел быстро. Секретарь сельсовета сообщил, что мой отец работал в сельпо директором и во время ревизии нашли крупную недостачу. Ему грозила тюрьма и позор. Уже потом органы выяснили, что отец не был повинен, воровали бухгалтер и заведующий складом. Про родственников в письме ничего не было сказано… Я не поверил. Если мои родители не были замешаны в воровстве, зачем же они покончили с собой? Испугались? Не верю. Отец был закаленным человеком, так легко не сдался бы, будь он невиновен… А секретарь сельсовета, скорее всего, пожалел меня, не стал писать правду. Да, на войне он был героем, а дома… Погубил и себя, и маму. Так я оказался в детском приемнике, а брата отправили в детский дом. Потом я успел побывать еще в двух детских учреждениях. Первый, который называли интернатом, куда я попал после детского приемника, расформировали, а второй сгорел с двадцатью тремя воспитанниками. Я выбрался из огня, но маленько обгорел. Брат после окончания школы оказался в строительном училище, а затем – в армии. Там и погиб…