Марат Аваз-Нурзеф – Моя Прекрасная Ника (страница 3)

— О, несравненная Дульсинея! Простите своего бедного Дон-Кихота! Как бы он хотел подать для вас золочёную карету, запряжённую цугом в двенадцать вороных! Увы! Большего, чем этот тарантас, в которую ваш верный рыцарь впряг своего Росинанта, у него нет!

— Дульсинея не считает, что первейшими достоинствами человека являются блеск вещей и предметов, его окружающих…

— Но ваш кавалер осветит эту лачугу своей истинной заботой о вас, согреет своими искренними чувствами к вам, и вы почувствуете, поверите, что вас окружают стены императорского дворца!

— Дульсинея разрешает своему верному рыцарю помочь ей взойти в эту чудесную карету…

Да, это было необходимо: в первый раз, когда он вез её с Ташкента в Алмалык, она была в дорожной одежде, в джинсах, теперь же – вечерний наряд чуть ли не до земли, а днище тарантаса высоко и кузов без подножек.

Она взялась обеими руками за платье чуть ниже колен и приподняла подол: икры ног идеальной формы, обтянутые прозрачным черным капроном с малиновыми сердечками, да изящные бордовые туфли на высоких шпильках. Что это такое, умопомрачительные женские ножки? Такие, что увидишь – и теряешь дар речи. Безусловно, о них и упомянул Пушкин в «Евгении Онегине». Даже у него не нашлось слов, чтобы описать! Да и к чему слова, когда взрывом подступает ко всему твоему существу одно желание – обнять! Фархад едва сдержался. С внутренней дрожью – словно зеленый юноша! – легонько взял её сзади за талию и, предупредив:

— Осторожно, не ударьтесь головой! – подсадил в карету.

«Мис карвон» («Медный караван») был почти пуст: ещё было по-летнему рано, а вечерний ресторан – развлечение, которое ассоциируется с сумерками и ночью. Но главная причина крылась в другом: в те годы людям было не до излишеств, основная часть населения плавала в проблемах выживания, другие – едва не тонули в растерянности после неожиданного развала СССР, остальные – ещё не научились делать деньги в изменившихся условиях, и молодая поросль новых узбеков ещё не подросла, не оперилась.

Они заняли столик впереди, возле окна, слева от эстрады. Сделали заказы. Повели разговор, поначалу, как это водится, почти банальный для постороннего наблюдателя, но им – интересный и приятный. Главное – они были вместе, рядом друг с другом, и это уже было замечательно.

— Здравствуйте! – раздался голос сбоку от Фархада, который явно обращался к нему.

— А, здравствуй! Ты тоже здесь! С друзьями?

— Я здесь работаю. В буфете.

— Да, я знаю. Но я как-то не думал, что ты работаешь именно в этом ресторане. Повезло нам! – последнюю фразу Фархад Асхадович произнес с легкой иронией.

— Из спиртного вы ничего не заказали. Что будете пить? Я угощаю…

— Нельзя! За рулем. Ещё нужно в Ташкент возвращаться.

— Может, вашей девушке что-то принести? Вино, шампанское, коньяк, ликер, коктейль?

— Девушка до вашего появления уже выразила полную солидарность со своим парнем, – проговорила Ника ему в тон и тонко улыбнулась.

— И все-таки! – ответил тот и продолжил, обращаясь к Фархаду Асхадовичу: – Вы же можете у меня остаться…

— Спасибо! Но я ещё должен доставить свою девушку, – тут он сделал ударение интонацией, – до дому.

— Но если здесь, в Алмалыке, то я отвечаю!

— Спасибо, спасибо! Я все-таки буду сам отвечать и за себя, и за свою даму. Хорошей тебе работы!

— Настойчивый буфетчик! – шепнула Ника, когда тот отошел достаточно далеко. – Правда, за какие-то ваши заслуги пытавшийся угостить вас…

— Это мой сын, Фуркат! Тот самый, который 30 лет назад и был причиной интересного положения вашей пионервожатой.

— Вот как! Ну, если быть точным, то он был следствием, а причиной был кто-то другой, – она ласково улыбнулась, и её лицо приняло то самое выражение, с хитринкой, но не тревожащей, а манящей.

— Оу! С вами надо ухо держать востро! Впрочем, мне это нравится! В смысле – тоже! Как и всё остальное в вас!..

— Мне тоже с вами легко, приятно и радостно!

Фархад взглянул в её глаза и оставался в них чуть дольше тех мгновений, которые он, зная пронизывающее действие своего взгляда, позволял себе обычно, с другими людьми. Да, между этими двумя парами глаз, между этим мужчиной и этой женщиной, между их сердцами была связь. Было взаимное притяжение, ничем не отягощенное, вольное, как степной ветер. Одно из самых прекрасных явлений во взаимоотношениях представителей двух половин человечества.

— Ваш сын живет в Алмалыке?

— Здесь он снимает квартиру. А постоянное жильё в Ахангаране, с матерью.

— Вашей?

— Своей.

— Но вы же говорили…

— Я был женат дважды, – пояснил он, не дав ей докончить мысль.

— И по какой из жён вы вдовец? – вновь та же улыбка, хитроватая и ласкающая.

— По второй, конечно. По первой я – покойник.

— То есть она по вам – вдова? – вновь искорки в её глазах.

— По мне – да. И, видимо, точно так же – по другим: она ещё трижды побывала замужем.

— То есть в настоящее время она опять свободная женщина?

— Да. Опять, так сказать, соломенная вдова. Пока всего лишь в четвертый раз! Эх, раз! Ещё раз!..

— Я её помню. Красавицей не назовешь, но довольно симпатичная…

— Была! Но уже давно имеет вид лупоглазой коротышки-колобка. Весьма упитанна! Даже чересчур!

— Вы и в пионерлагере, когда она была нормальной комплекции (не считая её интересного положения) не смотрелись замечательной парой. Как же вы женились-то на ней?

— Вы же сами назвали её довольно симпатичной. В смысле, 30 лет назад. Но не это главное. А суть в том, что она обладает таким свойством своей натуры, что как бы гипнотизирует человека. Как бы гипноз выражается не в том, что очаровывает или околдовывает. А в том, что она ведет себя с мужчиной настолько доверительно, что он и сам не замечает, как попадает в положение, когда просто-напросто неловко отвернуться от женщины или отстранить её. Ну, примерно то же самое, когда старушка просит на оживленном перекрёстке перевести её на другую сторону улицы.

— Конечно, в такой просьбе не будет отказу. Но, знать, не случайно старушечка в первый раз выбрала вас, – улыбнулась Ника.

— Я, конечно, чувствовал это. Но отказать не смог. Ещё и потому, что отношения с ней – первые в моей жизни на серьезном уровне. Но самой существенной причиной, пожалуй, было то, что на том самом оживленном перекрёстке я переживал кризис одиночества и драму сомнений в правильности выбора своей профессии. И старушечка оказалась соломинкой для утопающего. Впрочем, о моей первушке я говорю по своим ощущениям, анализу, выводам. Быть может, у последующих её мужей было по-другому. Я не имел чести ни быть знакомым с ними, ни даже видеть их… Ах, да! Поправка! Действительно, с ними было иначе. Насколько мне известно по каким-то случайным сведениям, не они оставляли её, но очередного проводника через дорогу отваживала она…

— А вы?..

— Около пяти лет уходила жена в мир иной, теряя на каждом круге и в здоровье, и в других данностях человеческой и женской сущности. Как ушла – уже более 8 лет…

— Вы меня понимаете даже не с полуслова и даже не с четверти, а с одного местоимения! Именно об этом я и спрашивала. И с тех пор вы один?

— Нет! Были ещё три попытки…

— Да вы не Дон-Кихот, а Дон-Жуан! – засмеялась она своим прекрасным смехом, негромким, ярким, освещающим.

— Нет, Ника, не так! – улыбнулся он, и в его глазах она увидела затаенную печаль.

— Не Дон-Кихот – да! – продолжил он. – Теперь, когда мне уже за 50, не Дон-Кихот. В том смысле, что если и не полностью, но в основном преодолел восторженное ротозейство Рыцаря Печального Образа. Донкихотство – в прошлом, в юности, молодости. И слава Богу! Потому что в наше время, когда так называемая социалистическая экономика рухнула с позором, когда так называемый социалистический лагерь развалился с треском, когда обломки Державы, бывшей совсем, казалось бы, недавно великой, поплыли в мутных водах так называемых рыночных отношений, когда Планета стоит на пороге нового тысячелетия, быть ротозеем, пусть даже возвышенным, никоим образом не годится. Но я – и никак не Дон-Жуан! Повзрослевший байроновский герой – соблазнитель, совратитель, секс-спортсмен. Он своим пассиям, если и предлагает сердце, то понарошку, в качестве приманки. Но руку – нет! Держит свободной! Чтобы завладеть очередной жертвой. Я же, если можно так выразиться, болен синдромом ответственности перед женщиной, которая мне нравится, к которой меня тянет.

— Значит, я могу надеяться? – засмеялась она. – У меня есть шансы? Я могу выбросить из головы образ разбитого корыта?

— Я отвечу. И прошу мой ответ не считать шуткой или игрой. Вы мне очень нравитесь. Причем это не та влюбчивость, которая в юности и молодости могла дать вспышку в сторону чуть ли не каждой смазливой девушки. Нет, нет, и ныне сердце моё не молчит. Оно в радостном, волнительном, томительном смятении. Но, кроме того, я каким-то шестым чувством понимаю, что вы – особенная. И страшновато: удостоюсь ли вашей благосклонности?

— Я привязалась к вам ещё 30 лет назад. И во всей последующей жизни думала о вас.

Он замер. Потом улыбнулся. Теперь она увидела в глубине его глаз боль.

— Вам жаль?

— Да… Это сложно… И рассказывать долго. Книги можно написать. На исходе пятого года жизни с первой женой я окончательно убедился, что глубоко несчастен с ней. Это совпало с нашим переездом из Москвы в Ташкент. И ещё с одним событием – появлением на моем небосклоне ярчайшей звезды, женщины чрезвычайно обаятельной, красивой и с неудачностью личной жизни, похожей на мою.