Марат Агинян – Зависимость и ее человек: записки психиатра-нарколога (страница 48)

– Вы говорили, что пишете книгу. Напишите обо мне, – попросила одна женщина из Канады. На седьмом десятке жизни она попала в страшную аварию. Погибло много людей. У этой женщины кости плечевого пояса раздробило, и она перенесла множество операций, чтобы рука могла функционировать. Для лечения болевого синдрома ей назначили гидрокодон. Поначалу этот опиоид помогал ей, но потом она стала зависеть от него. – Напишите обо мне, о том, как я отказалась от гидрокодона.

Вот, пишу. Вы стали принимать препарат. Он снимал боль и успокаивал, но со временем стал делать это не так хорошо, как вначале. Вы постоянно требовали увеличить дозу, ваши родственники начали беспокоиться, потом к их беспокойству добавились недоверие и досада. Вы это видели и чувствовали себя непонятой, уязвленной, ненужной. Плечо при этом продолжало болеть, но какой-то новой и странной болью.

– Это трудно объяснить. Боль есть, но я пытаюсь понять, где именно болит, и не понимаю. Это какое-то облако боли с нечеткими краями, и вместе с этим облаком мне плохо, плохо моей душе, плохо и грустно. Это очень сильная грусть, грусть и страх, а также одиночество, чувство безнадежности, нежелание жить. Так не должно быть. Это не про меня, это не я, у меня этого не было.

Я вам ответил, что опиоидные анальгетики при длительном приеме могут вызывать рикошетное усиление боли, а также гиперкатифейю – чрезмерную чувствительность к разным стрессорам. Вы прочитали про это и попросили помочь бросить гидрокодон.

– А как же боль?

– Я хочу бросить, – твердо ответили вы.

У нас было около десяти онлайн-сессий, мы пытались постепенно снизить суточную дозу опиоида, но вы каждый раз срывались. Срывались, потому что боль усиливалась и вы не могли ее терпеть.

– Напишите про то, что было после этого. Про то, как я провела две недели с родственниками на Карибском море. С сестрой, мужем, дочкой. Про то, как я вдруг увидела настоящую жизнь. Общаясь с родными, я увидела и почувствовала то, что от меня ускользало за годы анальгезии: я люблю их, а они меня. И бросила гидрокодон в один день. И что вы думаете? У меня не было никакой «ломки». Как такое возможно? Боль? Я ее чувствую, да. Но это моя боль. У меня болит плечо, болит в определенном месте, вот здесь, и эта боль меня устраивает. Я массирую это место, мне становится легче, и я иду делать свои дела. Напишите, что настоящая боль делает нас живыми, а ненастоящее облегчение – мертвыми. У меня, по крайней мере, так.

Нечто похожее мне говорил знакомый телеведущий. Он употреблял амфетамин и алкоголь, пока не осознал, что теряет карьеру, семью, здоровье, самоуважение. После нескольких неудачных попыток он все же бросил нюхать и выпивать.

– Проблема подлинности не только в суррогатных чувствах, – говорил он в частной беседе. – Подлинного нет ни в употреблении, ни в воздержании. Мы, зависимые, годами убегаем от реальности. Мы портим отношения с реальностью. Но потом те из нас, кто останавливается и пытается вернуться в реальность, обнаруживают страх, раздражительность, грусть, апатию, и эти переживания настолько сильны, нелепы, до такой степени не соответствуют настоящему положению дел, что мы, похоже, снова попадаем в объятия неподлинного. В опьянении все искусственно, но и в воздержании все не так, как должно быть. Напиши в своей книге, что нам тяжело найти дорогу в такую реальность, где все настоящее. Многие из нас так сильно заблудились, что никогда не найдут дорогу домой.

Подлинность. Если мне суждено прожить мои законные 70–80 лет, я хочу оставаться подлинным. Переживать то, что есть, тем, что есть. Я не говорю, что так должны думать и поступать все. Пусть каждый сам решит. У меня – подлинность.

Саша Шаляпин часто говорил про ужимки: «Я вижу по нашим ребятам, что они кайфуют от своей трезвости. Молодцы, они вовремя остановились, я радуюсь за них и завидую им. У многих не так. У меня не так. Ну, или у меня тоже так, но только через несколько лет безоговорочной трезвости. Мы, миллионы алкашей, притворяемся настоящими, но по-настоящему мы хотим только одного – напиться. Мы все уже умерли. Мы – те, от кого остались одни ужимки».

А начал я с чего? С того, как Саша размышлял о сцене с ветром, верно? Так вот: однажды его пьющий отец умер.

– Когда я хоронил отца, я увидел: вот, лежит он, дует ветер, и волосы у него на голове, седые, шевелятся. Я подумал: «Вот он, ветер». Ветер создает иллюзию жизни, которой нет.

«Неоконченный поиск». Так назвал свою интеллектуальную автобиографию Карл Поппер, один из величайших мыслителей XX века, философ, социолог, автор теории критического рационализма. Последние два года я с большей охотой исследую аффективные расстройства и с меньшей – синдром зависимости. Но это не значит, что мой ум унес с собой биполярный медведь. Я остаюсь в непрестанном поиске надлежащего описания жизни, в которой зависимость уступает место свободе, а навязчивая потребность в чем бы то ни было – осознанному выбору.

Я приобрел квартиру в Ереване. Люблю свою родину и свой народ, полюбил город Ереван, но дело тут не в этом: если бы мы сейчас находились, скажем, на Фарерах, я бы и там присмотрел уютную хижину на берегу спокойной бухты. Мой дом – любое место. Все чаще подумываю о том, чтобы побродить по миру, вот что. Единственное место, которое хотел бы перед этим навестить, хотя бы на пару часов, – место, где я родился.

Село Гандзакар находится в горах, в трех километрах от города Иджевана. Я вернусь в наш старый дом: там сейчас никто не живет, окна разбиты, воры унесли все, что могли, в доме гуляет сквозняк, колышется паутина. Я поищу в пустых комнатах эхо далекого детства. С этими мыслями я приехал в Иджеван. На дороге, ведущей в Гандзакар, рядом со мной остановились старые «жигули». За рулем сидел пожилой человек, напомнивший… кого же? Меня самого, кажется. Мы тронулись, и человек этот рассказал, кто он: это мой дальний родственник с отцовской стороны, он сразу же узнал меня, так как часто видел по телевизору. Я признался, что совсем его забыл. Он не обиделся, вместо этого стал рассказывать о событиях, которые высветили в моей памяти потерянные воспоминания. И я вспомнил, что об этом родственнике в селе кое-что рассказывали.

– Говорят, ты за свою жизнь ни разу не выпивал и не курил.

– Это так, – ответил он. – Скоро мне семьдесят. И в моей жизни не было ни алкоголя, ни сигарет. Совсем. У меня была хорошая жизнь: я был водителем, водил «Волгу», возил городских чиновников, одевался со вкусом, путешествовал, любил жену, вырастил детей, дети родили мне внуков.

– Боль, разочарования, потери – это ведь тоже было?

– Как же может этого не быть? Боль – часть жизни, она была, есть и будет. У меня плохое зрение. Ты не пугайся, я тебя довезу до села живым. Потому что за свою жизнь по дороге Иджеван – Гандзакар я ездил так много раз, что довезу тебя хоть с закрытыми глазами.

– Я пишу книгу о зависимости и свободе. Почти дописал, осталось найти последние слова. Скажи, почему за семьдесят лет ты ни разу не выпил и не покурил?

Мой родственник замолчал.

– Знаешь, твой вопрос меня озадачил. Я не знаю. Не знаю, что тебе ответить. Это как спросить: зачем ты делаешь вдох и зачем делаешь выдох? Что на это ответить? Наверное, потому что я себя люблю. Я о себе забочусь. Всю жизнь я любил себя и людей. Может быть, дело в этом.

– Я напишу об этом разговоре в своей книге. Остался один вопрос. Ты говоришь, что прожил счастливую жизнь. А сейчас ты счастлив?

– Из-за зрения я не могу путешествовать. Ни в Россию, ни в Грузию, ни куда-то еще. Даже по дорогам Армении ездить остерегаюсь. Я пока езжу в Иджеван и обратно, да и это скоро кончится. Это всего лишь три километра, но для меня это важное путешествие. Хорошее путешествие. Лучшее путешествие.

Истории

Однажды мы решили ликвидировать один из терапевтических чатов Sober One. Исторически это был самый первый чат Sober One. Отношение к нему у всех нас граничило с почитанием родного дома, и мы опасались, что «старожилы» на нас обидятся. Но мы были вынуждены предпринять этот шаг: новички в чате не получали должной поддержки и друг за другом уходили. Чат не был деструктивным, атмосфера в нем была дружелюбной, просто он перестал быть эффективной коммуникативной средой для положительных поведенческих изменений.

Я нагрянул туда и сообщил, что чат будет удален в ближайшие недели. В течение месяца «жители» чата имели возможность выражать свои чувства по поводу закрытия любимого виртуального дома. И вот настал день, когда мы всех – человек тридцать – переместили в другие чаты. Остались мы вдвоем: я и Военный, старый участник Sober One. Два ветерана на весь этот внезапно опустевший чат. Военный в программе четвертый год: сдержанный, хладнокровный, временами резкий, иногда грубый, но в то же время способный видеть боль других и не ленящийся писать простые, искренние слова поддержки. Сидим мы в пустынном чате и молчим, только воя ветра не хватает для пущей драматургии да несущихся шаров перекати-поля. Военный имеет невероятный нюх на фальшивое и подлинное. Прислушиваюсь к своим чувствам: замечаю у себя грусть и чувство вины за то, что разлучил людей. Пишу: «Мне довольно легко взять и что-то изменить в заданиях программы. Я знаю, что есть что улучшать, что так будет всегда, и делаю это не моргнув глазом. Но когда дело касается людей, мне трудно». На что Военный отвечает: «Иногда нужен хирургический подход: больно и быстро». «Что ж, он не злится», – подумал я. Он даже пытается меня успокоить.