Марат Агинян – Зависимость и ее человек: записки психиатра-нарколога (страница 39)

Отсутствие успехов огорчало, но мы тем не менее встречались с потенциальными инвесторами из разных частей света. Программу перевели на английский язык, сделали софт-лонч в странах англосферы. Нам помогали специалисты из eHealth, наш продукт считали невероятно крутым, интересным и полезным. У нас не было роста, но с нами была Сила, поэтому нас ничто не останавливало.

17

Срыв

Зло накладывается на банальность и трансформирует ее.

– Ты знаешь, я смотрю на людей, смотрю на них… Они такие, сука, уверенные, такие счастливые… Я смотрю и думаю: «Чему вы радуетесь? У вас все-все в порядке сегодня, все будет хорошо завтра, послезавтра, через месяц, через год, всю жизнь? Вы уверены? Тогда чему вы радуетесь?»

Мы сидели в кафе на минус первом этаже ТЦ «Европейский». Александр Шаляпин был бледен, небрит, напряжен. Кафе находилось между двумя эскалаторами. Мы смотрели на людей: одни поднимались на эскалаторе, другие спускались.

– Думаешь, у людей нет и не может быть причин для счастья?

– Ты намекаешь, что это у меня такое больное восприятие. Пусть будет так. Моя жизнь разрушила мою психику, я нездоров. Я постоянно тревожусь, мне, наверное, нужны таблетки – те, что вы, доктора, даете своим психам. Но это не отменяет того, что я говорю. А я говорю: с чего это вы такие счастливые? Ваше счастье висит непонятно на какой тоненькой паутине. Завтра ветер все это снесет. Посмотри на их лица: они делают вид, что все хорошо, что можно быть спокойным, что можно быть уверенным в завтрашнем дне. С чего бы?

Через несколько лет после этой беседы что-то случилось с Сашей.

Еще через год что-то случилось с человечеством.

Я пишу эту главу в смешанных чувствах. Полгода назад начался конфликт такого масштаба, какой мир не видел со времен Второй мировой войны. Разговоры о ядерной катастрофе отныне не кажутся назойливыми измышлениями параноиков. Для кого я пишу эту книгу? Наделенные разумом гоминиды при ясном уме и твердой памяти подвержены влиянию порождаемых этим самым разумом картинок. Подвержены в гораздо большей степени, чем хотели бы признать. Бегство от одних картинок и погоня за другими приводят мир к таким разрушениям, по сравнению с которыми последствия неверных решений пациентов наркодиспансеров кажутся безобидными глупостями. Прямо сейчас, пока я пытаюсь собраться с мыслями, идет онлайн-конференция о природе человека. Я слежу за ней одним глазом и одним ухом. Конференцию организовал Яков Кочетков – потрясающий психотерапевт с пламенным сердцем, я уже упоминал о нем в этой книге. Он поставил сложный вопрос: «Может ли психотерапия оставаться прежней в резко изменившемся мире?» Мыслящих, чувствующих и сочувствующих людей нашего времени – известных психологов, психиатров, социологов, биологов – Яков пригласил на двухдневное онлайн-обсуждение. Физиолог Вячеслав Дубынин рассказал, что позади нашей потрясающе сложной психики есть такой же потрясающе сложный мозг. Спасибо, люблю, когда про это не забывают. Была неплохая лекция про эпигенетику и весьма хорошая, пусть и лаконичная, про терапевтически резистентные депрессии. Прямо сейчас докладчица из ВШЭ знакомит нас с систематическими исследованиями человеческих ценностей. Она начала, конечно же, с Милтона Рокича. Через какое-то время прозвучат имена Дмитрия Леонтьева, Рональда Инглхарта и, возможно, Питера Сингера. (Сингер упомянут не был; зато я услышал новое для себя имя – Герт Хофстеде.) Я делаю пометку: «Изучить нейробиологию ценностей».

Через два часа начнется выступление приматолога Роберта Сапольски. Мы никогда не выйдем за пределы собственной биологии. Философия, наука, религия, искусство – все культурное великолепие человеческого существования произрастает на грубом биологическом поле. Меня очаровывают мастера извивающейся до небес абстрактной мысли, но пахнущим землей, травой и шерстью биологам я доверяю больше.

Так что случилось с человечеством? Казалось, все шло хорошо: мы вышли из воды на сушу, построили дом, полетели в космос… Ну, может, все происходило не до такой степени гладко. Случались трудности, случались. Но ведь в целом все шло хорошо! Да, я знаю про палеолит, который «был залит кровью по самый верхний»[77]. Знаю про залитый кровью Древний мир и про залитое кровью Средневековье. Про Новое время с новыми войнами, завершившееся беспрецедентной по масштабам мировой войной. Знаю про Новейшее время, начавшееся реанимацией полумертвой Европы и взорвавшее человечество Второй, намного более разрушительной, мировой войной. Знаю про Шоа. Про уничтоженные ядерными бомбами японские города, десятилетия холодной войны с гонкой вооружений, про случившиеся не раз опасные приближения к ядерному омнициду. Это какое-то чудо, что человечество пережило XX век. Несмотря на весь этот кошмар, от которого не удается пробудиться, все шло хорошо: мы одеваемся и питаемся лучше, чем наши предки, живем комфортнее, лечим страшные болезни, строим города и соединяем их дорогами. Интернет вон придумали, общаемся друг с другом из любой точки Земли. Хорошо же?

Но тут что-то случилось – и весь мировой порядок рухнул. Будто в один день взял – и рухнул. У каждого на этот счет свои ассоциации первого порядка, но лично для меня это сильно похоже на то, с чем я сталкиваюсь, работая наркологом. Годами в своем кабинете я слушаю постылые истории про «это случилось, доктор». Годами. Одно и то же. Заходит очередной понурый пациент, говорит: «Доктор, я был трезв, все шло хорошо, но тут я взял и сорвался». Я знаю, что это не так, я знаю, что не «все шло хорошо». Срыв – это не мгновенное событие. Это множество ежедневных решений, которые привели к употреблению алкоголя, а не только само употребление. То, что случилось с миром, то, как рухнул привычный мировой порядок, – не мгновенное событие. Это процесс. Генри Киссинджер книгу «Мировой порядок» начинает словами: «Не будем лукавить: по-настоящему глобального "мирового порядка" никогда не существовало»[78]. Никогда. Ставшие привычными годы благополучия на Земле – серебристая рябь не верящей своему счастью памяти, очаровательный сон, лето Господне, которое было, да прошло.

Кажется, дикость, беспорядок и срыв у нас в крови. Мы стараемся жить осознанно, осмысленно, с опорой на ценности, изо всех сил стремимся быть цивилизованными людьми, но нет-нет да срываемся. На этом витке эволюции мы все еще немощны, кровожадны, глупы и тем самым «ужасно и ужасающе нормальны»[79]. От этой нашей нормальности болит голова у всей планеты. Страдает все живое. Далекие люди. Близкие люди. Мы сами. «Бедные люди, бедняги, бедное человечество. Что все это делает здесь?»[80]

Российско-украинский и российско-западный военный конфликт идет уже давно. Я перевез семью на свою историческую родину. Если смысловые конструкции мира рушатся, если старое оказалось несостоятельным, а новое еще не появилось, то пусть мои дети продолжают ходить в школу, играть во дворе и расти в лоне хорошо знакомой мне бережной и чадолюбивой культуры – в Армении.

Итак, онлайн-конференция. Старина Сапольски намерен поговорить с нами о биологии своих и чужих. Он велик и великолепен: вьющиеся черные волосы, вьющаяся борода, прямой нос, прямой взгляд, задумчивый лоб, большие руки – этот ученый с внешностью зороастрийского проповедника рассказывает нам о добре и зле. Но больше о зле, об озлобленности, о злобе дня. О том, почему люди в XXI веке ведут себя как чудовища. Сапольски начинает с истории полицейского, который хотел задержать чернокожего прохожего. В момент, когда тот доставал мобильник, полицейский пустил в него двадцать семь пуль. «Как это случилось?» – спрашивает ученый. И объясняет так, как это делают биологи: амигдала, страх, импульс и все такое. Мы не можем говорить о жестокости, не говоря о страхе. Амигдала – островковая доля – префронтальная кора. Убитый прохожий – разоренные страны – уничтожающее само себя человечество. Хорошо быть биологом, вот что. Я задал вопрос. То, что копилось все эти годы, все то во мне, что способно вопрошать, сегодня захотело спросить. Я спросил у Сапольски: «Сто с лишним лет назад турки убили полтора миллиона армян и сотни тысяч представителей других национальных меньшинств. Польский юрист Рафаэль Лемкин, придумавший слово "геноцид", в качестве примера типичного геноцида приводил именно эту кровавую бойню. Можно ли весь геноцид описывать языком одной только биологии, с помощью таких понятий, как "амигдала", "островковая доля" и "префронтальная кора"? Мы тут ничего не упускаем?» Сапольски ответил: «Геноцид армян, холокост, резня в Руанде и другие массовые убийства можно объяснить языком одной только биологии, но это не так эффективно. Гораздо эффективнее объяснить поведение лидера. Того человека, который говорит: "Вон те – не такие, как мы"».

Что ж, Институт Лемкина сегодня считает, что Азербайджан осуществляет геноцид армян при полной поддержке члена НАТО Турции[81]. Мне не так просто оставлять это в сторонке и возвращаться к своей книге, но в то же время я хочу окончательно понять человеческое, слишком человеческое явление под названием «срыв». Разобраться, как и почему срываются зависимые люди. Как и почему срываются не только зависимые люди. Я утверждаю, что срыв – это не про зависимость. Это не то разрушительное, что делает с человеком зависимость. Срыв – это то разрушительное, что делает человек со своей жизнью и с жизнью других людей. Я бесконечно сочувствую тем, кто боролся изо всех сил и все же сорвался, но в моем сочувствии нет никакой попытки оправдать сами срывы.