Марат Агинян – Зависимость и ее человек: записки психиатра-нарколога (страница 36)
– А в этом чате должны быть психологи, наркологи, психиатры?
– Нет. По сути, это будет онлайн-аналог тех терапевтических сообществ, которые я видел и изучал. Моя собственная роль в чате будет достаточно простой: общение, поддержка. Если мы все сделаем правильно, чат должен функционировать независимо от того, буду я там или нет.
– То есть чат будет не аналогом больничной палаты, а…
– …аналогом кафе. Или, скорее, клуба. Местом, где люди, которые в теме, могут свободно поговорить друг с другом о наболевшем.
Итак, мы предположили, что психообразовательные материалы и общение в чате помогут людям оставаться трезвыми – несмотря на острую и подострую абстиненцию, несмотря на тягу, соблазны, стрессы и социальное давление пьющих родственников, друзей, сослуживцев. С чего мы это взяли? Ну, мне был известен один успешный пример – девушка из Томска. Вот с чего я взял.
Мы с Олегом решили написать пост в одном несуществующем коллективном блоге[67]. «Мы должны узнать их боль», – сказал Олег. (Сейчас-то я знаю, как называются эти разговоры:
Пост написали: хотим, уважаемые пьющие, создать современный цифровой продукт для того, чтобы вы могли исследовать свои алкогольные привычки, преодолеть амбивалентность, составить план действий, выбраться в трезвость, удержаться в ней и жить сообразно со своими ценностями. Пообещали, что при создании этого продукта будем опираться на доказательную медицину. «Только наука, только хардкор». И что при этом на первом месте будут само- и взаимопомощь.
И нам стали отвечать. Набралось 15 человек: мужчины и женщины от 25 до 45 лет, весьма начитанные, приветливые, открытые люди. Интересные и интересующиеся. Готовые рассказать и послушать. Готовые помочь и получить помощь. Кто-то не хотел бросить насовсем. Кто-то хотел, но не мог. Кто-то хотел и мог, но не верил, что после этого жизнь станет лучше. Один военный в запасе чрезвычайно тронул нас: «Я не знаю, стоит ли вообще стараться. Я просто буду выпивать как выпиваю. Меня хватит лет на пять, может, на десять. Дальше все. Сына, правда, жалко. У меня взрослый сын, единственный по-настоящему близкий мне человек». Военному тогда было сорок, и мы с Олегом, потрясенные, думали: «Как же так, как это "дальше все"»?
Потом, оставшись вдвоем, мы с Олегом стали изучать ответы этих ребят. Что нам показал кастдев? В чем их боль? Во-первых, в потере контроля над жизнью. Во-вторых, в ухудшении отношений с близкими. В-третьих, в безуспешности попыток контролировать алкоголь: почти все опрошенные пытались уменьшить количество выпиваемого или полностью бросить пить, но срывались.
– Ты напишешь сколько-то задач, – сказал Олег. – Десять или пятнадцать. Или больше. Всю суть программы нужно изложить в виде заданий.
– Понимаю. Причем задания должны отобразить стадийность поведенческих изменений.
– Да. Предразмышление, размышление, подготовку…
– Предразмышление можно опустить. Люди на стадии предразмышления не будут к нам приходить.
– Почему? – звучал несносный олеговопрос.
– Не будут.
Так и сделали: я набросал пару десятков заданий, мы их разбили на группы, Олег создал обучающий курс на одной онлайн-платформе.
– Обучающий курс – что-то вроде прототипа нашего будущего продукта, – объяснил Олег. – Это даже не MVP[69], а только RAT[70]. Мы предполагаем, что люди захотят что-то сделать со своими алкогольными привычками и для этого будут проходить наши задания. Первые пользователи (на стартаперском жаргоне их называют «ранними последователями») помогут нам увидеть и понять, что следует отсечь и выбросить, а что – оставить и развивать.
RAT, MVP, ранние последователи… Я тогда только-только знакомился с вокабуляром бизнес-стартапов, эти слова и аббревиатуры резали слух, меня все это коробило. Да, я стремительно прочитал несколько книг про бережливый стартап, agile-менеджмент[71], про разные сорта маркетинга. Все это мне было чуждо, само по себе бизнес-измерение нашего проекта – неприятно, но Олег объяснил, что, если проект будет коммерчески успешным, это позволит вывести его на глобальный рынок и помочь уже не тысячам, а десяткам миллионов людей. Он был прав. Мы решили, что, если проект окажется прибыльным, много лет подряд всю прибыль мы будем вкладывать в него же: пусть развивается. Для себя я принял решение в будущем основать фонд помощи детям аддиктов. Были также мысли: если все сложится успешно, создать эффективные цифровые решения для лиц с депрессией, для страдающих тревожными расстройствами, для жертв насилия. Мы были достаточно безумны, чтобы броситься в невероятно сложное начинание. И достаточно разумны, чтобы с самого начала ставить под сомнение любую нашу идею.
Чат мы создали в мессенджере Telegram. За предыдущие годы плотного общения с ребятами из «Привилегии» я убедился, что разговор – поддерживающий, сострадательный, искренний разговор – способствует позитивным поведенческим изменениям и помогает преодолеть самые трудные испытания, поэтому я не сильно волновался. Наши «ранние последователи» нашли между собой общий язык. Выходцы из одного и того же «лепрозория», они резво внедрили свой любимый
В какой-то момент мы, суеверно скрестив пальцы, пригласили в чат привилежских «старожилов». У привилежцев тогда были неплохие сроки трезвости: два – три года. Они твердо стояли на ногах, могли спокойно реагировать на провокации, непринужденно говорили о своем аддиктивном опыте и своей трезвости, не пытались при этом никого насильно спасать, не раздражали пресной пропагандой трезвости, были терпеливы, обходительны, мудры. И они начали общаться. Я готов наблюдать за этим годами – за тем, как трезвые люди с тяжелым аддиктивным бэкграундом общаются с теми, кто каждый день выпивает просто для того, чтобы хоть как-то функционировать. Вроде бы это был просто чат, просто буквы на экране смартфона, но за этими буквами угадывались чувства, мысли, сострадание, и мне казалось, будто я слышу этих людей, вижу пот у них на лбу, замечаю задержавшийся над клавиатурой палец. Это был шум, о котором писал Раймонд Карвер в рассказе «О чем мы говорим, когда говорим о любви»: «Я слышал человеческий шум, который мы издавали, хотя никто из нас не шевелился, даже когда в комнате стало темно».
«Как же это важно, – думал я, – как же важно разговаривать! Чувствовать и мыслить, превратить чувства и мысли в слова и сказать эти слова другому. Подумать, в свою очередь, над его словами, над тем, что там, за этими словами, какие мысли и чувства». Из темных уголков памяти, из тех мест, откуда смотрели на мою жизнь невидимые наставники моей молодости – Сартр, Ницше, Швейцер, – всплывала ветхозаветная борода и горящие глаза особенного человека – Мартина Бубера. Бубер жил в прямом диалоге с людьми, с миром, с Богом, дышал воздухом диалога, проповедовал диалог, настаивал на диалоге. Всю жизнь я разговариваю со старыми и пожилыми, со взрослыми людьми, с подростками, детьми, уличными кошками – это чистая правда, я действительно перемяукиваюсь с кошками о погоде, о делах, о жизни. Разве я мог пройти мимо Бубера, который пишет: «Прежде всего в глазах кошки, загоравшихся под моим взглядом, прочитывался вопрос: "Неужели правда, что ты имеешь в виду меня?.."»[72] Теперь представьте мою радость: первый же чат нашей программы оказался истинным «храмом Бубера». Диалог там изначально сложился искренний, прямой, плотный. Я будто видел эти призрачные нити, связывающие каждого с каждым. Кто-то с кем-то сблизился. Кто-то с кем-то конфликтовал. Звучали просьбы, советы, вопросы, реплики в сторону, ответы, шутки, выражалось сочувствие. Мы строили мир слов, под покровом которых простирался мир смыслов, а под ними – мир жизни, мир бытия: Daseinswelt.
Летом (был то ли июнь, то ли июль) ребята друг за другом бросили пить. Принялись штудировать задания, обменивались соображениями, радовались открытиям, поддерживали и подбадривали друг друга и вместе преодолевали абстинентный ад. Кому-то было сложно, кому-то легко. Кто-то продирался с такими нечеловеческими страданиями, будто с него живьем сдирали кожу. Мы это чувствовали. Эту боль. Диалог соединил наши умы и сердца, мы были подключены к единому эмпатическому вайфаю. Кто-то сразу же испытал облегчение, будто сбросил с себя многолетний груз. Каждый проживал свою жизнь и в то же время жизнь еще одного человека, двух, трех, пятнадцати. Приходили новые люди – узнавали о нас разными способами. Заходили в чат, поначалу робели, потом осваивались и рассказывали свои истории. В какой-то момент нас в чате стало сорок. И мы решили «расселить» людей по двум чатам. Половину людей поместили в один чат, половину – в другой. Мы написали, почему это делается: мы опасаемся, что при слишком большом количестве участников чат превратится в хаос и вавилон. Но мы не учли нечто чрезвычайно важное – живую связь между людьми. Как можно разделить друзей? Мы не учли, что люди стали друг другу как родные. И они возмутились. Возмутились справедливо и обоснованно. Все же мы настояли на том, что чаты должны делиться, – это необходимо для сохранения жизнеспособности нашего проекта, мы не знали других способов масштабирования групп. Но и урок тоже усвоили: нельзя грубо вторгаться в пространство межчеловеческих отношений. В дальнейшем мы будем сообщать, что планируем создать новый чат, – пусть желающие сами туда переходят. Оказалось, это вполне рабочая и милосердная модель развития онлайн-сообщества. Через год у нас было четыре чата, еще через год – восемь, а из тех самых пятнадцати добровольцев десять пребывали в трезвости без единого срыва.