Марат Агинян – Зависимость и ее человек: записки психиатра-нарколога (страница 31)

Открытия, озарения, предельный интерес к людям толкали меня вперед, но в то же время я сомневался и в собственной компетентности, и в самой групповой терапии, точнее, вот в этой ее габитуально-ритуальной конфигурации. Лучшее, что может случиться в коммуникативном пространстве, спонтанно по своей природе, алогично, неинтеллигибельно. Нужно ли приспосабливать живой диалог к «терапевтическим» формальностям и если да, то в какой степени? Не будет ли это покушением на подлинность общения? Вот о чем я размышлял.

Тем не менее я отложил антипсихиатрический бунт и принял некоторые принципы групповой терапии, такие как «здесь и теперь», безоценочность, обратная связь с опорой на Я-высказывания. Я предположил, что группообразующих принципов должно быть мало, а роль модератора должна быть как можно более скромной. Принципы – формальность. Модерация – формальность. Больше пространства для свободного, живого разговора, больше автономии для каждого, и пусть из этого получится то, что получится.

И вот стулья поставлены. Я смотрю на участников первой терапевтической группы. Один бесперебойно шутит – это его излюбленный способ совладать с неловкостью. Другой смотрит на всех с подозрением. Третья сидит с лицом, говорящим: «Что я делаю среди этих больных людей?» Четвертый отстранен и вежливо улыбается. Пятый возится с чаем. Я кашлянул и начал:

– Друзья, мы приступаем к групповой терапии. Насколько хорошо она пойдет, зависит от каждого из нас. Правила записаны на доске. Придерживаться их несложно. Нет необходимости говорить «Я алкоголик» или «Я наркоман», называйте себя хоть королевой Англии, хоть дикобразом – как вам нравится. Достаточно сказать: «У меня сложились проблемные отношения с таким-то психоактивным веществом». Назовите стаж употребления и период трезвости – это сориентирует остальных. Итак, давайте знакомиться.

Необходимо кое-что сказать о трезвости. Если у тебя нет аддиктивного опыта, то, вероятно, и вопросов о трезвости тоже нет. Другое дело, если ты годами жил или жила в крепком браке с аддиктивным веществом. Брак оказался абьюзивным: тебя одной рукой гладили, другой рукой били по голове, и теперь, после развода, ты еще не совсем понимаешь, как жить. На наших терапевтических встречах ребята подняли больше вопросов о трезвости, чем о зависимости. Я тогда подумал: «Нас, наркологов, учат диагностировать и лечить аддикции, но нам ничего не рассказывают о трезвости. А ведь специалист по аддиктивным расстройствам беспомощен и бесполезен, если не разбирается в трезвости».

Опьянение – очаровывающее, притягательное для многих людей состояние. Как для аддиктов, так и для людей без химической зависимости. Это и радость, и безмятежность, и удовольствие, и необычные ощущения. Применение этанола и других веществ – быстрый способ этого достичь. При хорошем раскладе потребность находиться в состоянии опьянения не такая сильная и не столь назойливая, а употребление – что-то такое, чем можно управлять без особых усилий. При плохом раскладе опьянение выдвигается на приоритетное место в жизни человека, оттесняя на периферию другие интересы, задачи, цели. И хотя содержание переживаний во время и после опьянения год за годом меняется (становится меньше приятного и больше неприятного), потребность в употреблении при этом не ослабевает, а, как правило, усиливается.

Такова зависимость. Эссенция зависимости – потребность, причем «сломанная», «неисправная», «сорвавшаяся с цепи» потребность, с которой, кажется, ничего уже не поделать. «Хочу», «надо», «буду», «сегодня можно», «я чуть-чуть», «ну пожалуйста» – и все это убедительно, настойчиво, долго. С этим трудно жить. Это нельзя взять и остановить. Эта потребность будто живет своей жизнью: она хочет одно и то же, ей, в общем-то, безразличны твои ценности, твое здравомыслие, твои близкие, твоя жизнь и ты сам.

А что есть противоположность зависимости?

Самим зависимым кажется, что противоположность зависимости – трезвость. Как будто с наступлением трезвости зависимость заканчивается. Нет, к сожалению. Когда зависимость начинает приносить больше страданий, чем радости, аддикты пытаются воздержаться от употребления, жить трезвой жизнью, вернуться к утраченным интересам. Но оказывается, что в трезвости полно своих страданий, и она день за днем теряет привлекательность и смысл, и зависимые делают свое первое исключение, потом второе, третье – и заново погружаются в болото опьянения. Потом снова трезвость, снова срыв, трезвость, срыв – и так всю жизнь.

Что не так с трезвостью? Разговаривая с аддиктами, которые достигли больших сроков трезвости, я обнаружил две вещи.

Первая: трезвость одним в тягость, другим в радость. Недавно я прочел книгу Майи Шалавиц[63] – нейробиолога с личным аддиктивным опытом. Шалавиц, как я смог понять по некоторым повторяющимся репликам, будто бы стыдливо облизывается, вспоминая прежние пьяные ощущения, и с сожалением констатирует, что ей сейчас нельзя, так как она не сможет остановиться. Это трезвость «с царапинкой». Трезвость, достигнутая путем самозапрета: «Я не употребляю, так как мне нельзя, а так бы, конечно…» Похоже, Шалавиц не до конца довольна своей трезвостью. Есть и трезвость-выбор. Когда ты честно взвешиваешь плюсы и минусы употребления, крепко задумываешься над этим и выбираешь трезвость, внутри которой есть свои плюсы и минусы, но их соотношение для тебя более привлекательно, чем то, к чему тебя привела твоя зависимость. Выбор, который подразумевает принятие на себя обязательств жить оставшуюся жизнь определенным образом. Трезвость-самозапрет – источник неустранимых страданий, жизнь с ощущением лишенности. Трезвость-выбор – жизнь с ощущением внутренней свободы: ты не обязан поступать так, как велят твои аддиктивные импульсы, мысли и чувства. Потому что противоположность зависимости – именно свобода, а трезвость – лишь условие для ее достижения.

Вторая вещь: как правило, чем больше срок трезвости, тем больше люди довольны своей трезвостью. Мой друг, теперь уже с двадцатилетним опытом полного отказа от аддиктивных веществ, с содроганием вспоминает первые три года трезвости: «Героин каждый день стоял в центре моей головы. Три года, день за днем, с утра до вечера. Я не знаю, как я это выдержал. Я не верил, что это пройдет, думал, что теперь должен до конца жизни носить это в голове. Сколько раз я хотел плюнуть и сорваться, но друзья каждый раз меня поддерживали. На четвертом году трезвости я однажды заметил, что уже много дней подряд не думаю о героине. "Вот оно, настоящее чудо", – подумал я. Неужели это возможно? Я тогда разрыдался от счастья, сразу же рассказал друзьям, таким же торчкам с разными сроками трезвости. Сейчас, через столько лет, я изредка могу вспомнить о былых глупостях, но нет ни тяги, ни сожаления, ни грусти – прошлое позади, а настоящее прекрасно, я его отвоевал у смерти и никому не отдам, и мне есть для кого и для чего жить».

Должна быть полноценная наука о трезвости. Наука, способная изучить и описать трезвое существование для лиц с аддиктивным опытом. Чтобы было понятно, как соорудить пригодную для персональной жизни трезвость и как ее встроить в социальную жизнь. Встроить так, чтобы жить осмысленно, осознанно, полноценно, в согласии со своими ценностями. Я размышлял о ребятах и понимал: им важна не трезвость per se, а трезвость надлежащего качества. Контент трезвости и удовлетворенность этим контентом. Девушка из Томска об этом написала так: «Трезвость – это не главное достижение в жизни, не священная корова, чтобы ей поклоняться, не писаная торба, чтобы с ней носиться, не религия, чтобы насаждать другим. Это просто способ вылезти из минуса к точке начала координат. Фундамент, на котором можно построить остальную жизнь».

Вышесказанное не означает, будто есть два домика: с надписями «плохая трезвость» и «хорошая трезвость». Есть только один домик – домик с плохой трезвостью. Чтобы туда попасть, нужно перестать пить. Тебе не понравится жить в домике с плохой трезвостью, и рано или поздно ты оттуда сбежишь. Или будешь всю жизнь сидеть там с кислым лицом. Хороший домик нужно построить своими руками: со знанием дела, с любовью, из годного материала. Строить его терпеливо, долго – быть может, всю жизнь. Терапевтическая группа появилась вовремя и стала местом, где можно было обсуждать подробности «строительного процесса».

Опьянение волшебным образом переносит из менее привлекательной точки А в более привлекательную точку Б. Со временем точка Б утрачивает привлекательность и превращается в источник боли, да и точка А за это время становится опустошенной и непригодной для жизни. И наступает понимание, что отныне будет плохо и там и там. И что с этим уже ничего не поделать. Как говорил мой друг Константин, «и тут ты понимаешь, что хорошо тебе уже никогда не будет».

Нужно достаточно долго оставаться в точке А, изучить ее, посмотреть, во что она превратилась. Это не так просто. Ты безоружен, ты обнажен, все, из чего ты состоишь, наполнено болью, тревогой, злостью, стыдом и чувством вины. Со всем этим нужно как-то справляться. Каким-то образом переживать это день за днем и любой ценой оставаться в точке А. Не презирать себя, не пристыжать, не впадать в уныние, а исследовать себя с интересом и сочувствием. Как если бы речь шла о любимейшем из людей. Оставаясь в точке А, ты получаешь возможность заметить, что день за днем ландшафт переживаний меняется, что тебе становится лучше. «Я каждый день будто бил себя по голове кувалдой, но не успевал чувствовать боль, так как не давал себе опомниться, и бил снова и снова, – говорил один из участников программы. – Неудивительно, что в первые дни трезвости у меня адски болели голова и все тело: должна же быть боль после многолетних побоев. И неудивительно, что после этого месяцами болела душа – ведь нельзя так обижать никакое живое существо».