Марат Агинян – Зависимость и ее человек: записки психиатра-нарколога (страница 27)

Автор «Пловца» в итоге бросил пить – последние семь лет он прожил с ясной головой. И даже узнав, что неизлечимо болен, Джон Чивер не «нырнул в бассейн», а предпочел встретить смерть открыто и смело.

Люди, год за годом «плавающие» в «алкогольных бассейнах», не имеют внятной, последовательной истории своей жизни. Их существование прерывисто. Их чувства близки к обмороку и забвению. Им стыдно и больно быть собой. Им страшно отражаться в зеркале другого человека со всем этим. Но как раз с этого начинается исцеление. С желания исследовать себя. С желания заглянуть внутрь, туда, где больно и стыдно. В кабинете психолога невнятные слова, неровные фразы выстраиваются в последовательную, стройную повесть о жизни. Возможность рассказать о себе собирает нас по кусочкам: наша история восстанавливает нас, возвращает нам утраченное. Пусть это потрепанная жизнь, пусть в ней много боли, страха, отчаяния, а также нарочитого безразличия, тщеславия, озлобленности – важно исследовать все это вместе.

Иногда знаменитые психотерапевты, такие как Ирвин Ялом, рассказывают истории реальных клиентов в своих книгах. Гораздо чаще истории, прозвучавшие в кабинете психотерапевта, бесследно растворяются в воздухе и уходят в небытие. Истории же участников «Привилегии» сами захотели выйти за пределы кабинета: ребята рассказывали о себе на групповых встречах, подробно и с беспощадной честностью; делились этим в чатах взаимопомощи, выкладывали рассказы о себе в блогах и соцсетях, выступали на форумах, давали интервью. Прямо сейчас, пока я работаю над этой главой, идет подготовка к съемкам научно-популярного фильма про алкогольную зависимость, и в нем будут сниматься первопроходцы «Привилегии».

Есть что-то завораживающее и величественное в человеческих историях боли и исцеления. Есть что-то сильное в словах актрисы Джейми Ли Кертис: «Давным-давно, в далекой-далекой галактике, я была юной звездой, которая воевала сама с собой. Тогда я этого не знала. Я гналась за всем, я многое скрывала. И я была больна, как и мои секреты. С Божьей помощью и благодаря поддержке многих людей мне удалось встать на путь трезвости. И вот я трезва уже двадцать два года». Или в словах сэра Энтони Хопкинса: «В тот день я получил послание: "Ты хочешь жить или умереть?" И я сказал: "Я хочу жить". И вот я трезв сорок пять лет». Каждый из нас – история, желающая быть рассказанной. И я расскажу истории первопроходцев «Привилегии». Имена раскрывать не буду, хоть мне и разрешили. Но в конце книги добавлю личные истории, рассказанные самими привилежцами, – пусть те, кто хочет быть услышан, будут услышаны.

«Привилегия» обрела жизнь не в один прекрасный день, нет. И не в два, и не в три. Все происходило постепенно. Нужно было время для поиска добровольцев. Для внятного, мало-мальски формализованного плана поведенческих изменений. Для, может быть, моих собственных внутренних изменений. Нужно было время, чтобы оторваться от самой парадигмы лечения болезни. Это не лечение. Поведенческие изменения – это поведенческие изменения. Инициирует и поддерживает их сам субъект поведения – человек, который взялся за свою искаженную аддикцией жизнь. То, что я как специалист при этом делаю, – не лечение в том смысле, какой обычно подразумевается у врачей. Это и не психотерапия, по крайней мере, в наиболее важных своих аспектах. Поведенческие изменения – это нечто естественное и нормальное, и моя задача – постараться быть хорошим попутчиком и частично гидом. Не более. До этого я годами был в роли врача, передо мной сидел или лежал пациент, я изучал его болезнь и назначал лечение. Теперь будет не так. В контексте поведенческих изменений я не врач, сидящий передо мной человек не пациент, а в обсуждаемой проблеме в наименьшей степени важен аспект патологичности. Это не значит, что я должен игнорировать чисто клинические состояния, такие как синдром отмены, неврологические осложнения, депрессию. Они – проблемы, требующие эффективного решения на пути поведенческих изменений, но не сам путь.

Попутчик отличается от психиатра, психотерапевта или наставника. Два попутчика равны, оба идут вперед – каждый на своих ногах, – рассматривая кусты, деревья, рытвины на дороге и помогая друг другу их обходить. Если один из попутчиков сильно потрепан судьбой, истощен, недомогает, время от времени садится на землю и отказывается идти дальше, то лучшее, что может сделать другой, – проявить терпение, поддержать, подбодрить, дать попить воды, помочь встать. Но они равны. Это больше похоже на дружбу. Причем не просто похоже, а является ею. Подлинная, самая настоящая дружба. Следовательно, тяжеловесные терапевтические протоколы и этические кодексы, написанные экспертами психотерапевтических ассоциаций для урегулирования отношений между специалистом и его клиентом, здесь малопригодны. Принцип Гиппократа «не навреди» и принцип Парацельса «делай благо» – необходимые и достаточные морально-нравственные ориентиры для того, чтобы быть попутчиком человеку, вставшему на путь трудных поведенческих изменений. И не потому, что эти принципы жизненно важны в помогающих профессиях, а потому, что они необходимы для жизней, желающих жить среди жизни, желающей жить.

Осень 2014 года.

Ко мне на консультацию пришел известный актер и юморист – веселый человек с мрачной судьбой. В фильмах он играл негодяев. Его обычно убивали. На сцене он рассказывал о девяностых, лихих и кошмарных, и зал умирал с хохоту. В жизни же мечтал об одном: обрести спокойствие. Потом подтянулись недоверчивый инженер, угрюмый программист, бледный студент и остальные.

– Я так сдохну, – говорил актер. Он был похож на типичного «отморозка» из девяностых: волчий взгляд, подвижные ноздри, резкие жесты. – Мне страшно от того, как я бухаю. Таких запоев не было даже у моего отца, а он, скажу я, был лютым алкашом. Так пить нельзя. Я все время на грани жизни и смерти. И меня пугает то, что меня это не пугает. Звучит по-идиотски, но как есть. Меня не пугает то, как я пью. И страшно именно от этого. Внутри меня будто сидит демон, который говорит: «Я тебя уведу на тот свет, дружище, и тебе меня не остановить». – Он играет жевательными мышцами. Молчит. Думает. – Я сдохну как собака. Как мой отец. В детстве я смотрел на него с ужасом. Однажды он избил маму, она лежала на полу, не двигалась, а я смотрел на лужу крови. Лужа становилась все больше и больше, и я думал: «Маме пиздец». А отец мне: «Пойдем погуляем, сынок». Была ночь, звезды эти ебучие. Я сидел на плечах отца, мы гуляли, было холодно, я смотрел на звезды, а дома на полу лежала мать. Она не умерла. Ни тогда, ни в другие разы. А папа пил дальше. Он говорил: «Я пил и буду пить – и знаю, что сдохну от этого, но пить буду». Сейчас… мне сейчас сколько?.. тридцать восемь уже. И я как он. Моя жизнь – помойка. Моя психика поломана. Каждый день для меня – это страх, злость и боль. Каждая ночь – кошмары до самого утра. Я ложусь… Блядь, мне даже рассказывать это страшно. Я перед сном маюсь, слоняюсь по квартире, чтобы максимально оттянуть момент. Курю сигареты: одну, вторую, третью. Я говорю себе: три сигареты мне помогут. Не две, не четыре, нужно ровно три. Это мой ритуал. Но ложиться все равно страшно. Я иду в кровать, когда нет сил, когда позарез нужно спать, иду так, словно поднимаюсь на Голгофу. И так уже много лет. Почти всю мою сознательную жизнь. Всю, сука, жизнь: ад днем и ад ночью.

– Я ненавижу людей, – говорил худощавый парень с колючим взглядом. – Я хочу наконец-то поговорить об этом открыто: я всех ненавижу. Даже детей. По утрам я вижу на улице счастливые детские лица. И мне хочется с разбегу ударить ногой, повалить на асфальт и растоптать их. Я ничего такого не делаю, конечно же. Но так не должно быть. Это ненормально. Я ничего не могу поделать с этой ненавистью. Поэтому и курю так много. От гашиша уже давно нет прежних ощущений. Сейчас это лишь способ приглушить мозг. Но я курю слишком много. В месяц уходит пятьдесят грамм очень сильного индийского гашиша (могу назвать сорт, если ты в этом разбираешься). Пятьдесят грамм в месяц! И мне не становится хорошо – вот в чем дело. Мне все хуже и хуже. И, знаешь, до меня стало доходить: а что, если гашиш к этому причастен? Я его курю, чтобы мне стало лучше, но что, если мне хуже именно из-за него? И еще: я вдруг осознал, что вся моя жизнь крутится вокруг употребления гашиша. С утра до вечера гашиш – основная тема моих мыслей, чувств, планов. Будто он вытеснил из моей жизни меня самого и занял в ней все пространство. Это меня потрясло. Я не хочу это продолжать. Меня ужасает перспектива жить без гашиша, но то, что есть сейчас, уже никуда не годится.

Девушка волнуется очень сильно, до красных пятен на шее. У нее беспокойные пальцы и дрожащий голос:

– Ну, я не пью неделю. Тяжело, но я держусь. Но тяжело. Очень. Я не имею права выпивать. Я пила каждый день. Годами. Пила вино, одну или две бутылки. Иногда больше. Муж ничего не говорил. Я думаю, он меня ненавидит. Но он молчит, а я боюсь спросить. Он раньше пил редко и мало, а сейчас не пьет совсем – думаю, так он выражает свое неодобрение. Просто он деликатный и мягкий. Я потому и вышла за него, кажется. Я боюсь однажды услышать: «Ты ничтожество». Потому что это так. Я ничтожество, раз уж я пью. И пью, раз уж я ничтожество. Я старалась, всю жизнь старалась стать кем-то достойным, но не получилось. Мои родители меня ненавидят. Сестра, наверное, тоже. Ну и муж, конечно же. Он хороший человек и не говорит мне это в лицо, но я же понимаю. А тут случилось вот что: он упал и сломал ключицу, повредил плевру или легкое, я в этом не разбираюсь. Началась пневмония. Ему было плохо, температура поднялась до сорока. Приехал врач, посмотрел, велел пить чай с лимоном. А у нас нет лимона. И я пошла в магазин за лимоном. И купила вино. И пока он лежал в лихорадке, я пила вино.