Марат Агинян – Зависимость и ее человек: записки психиатра-нарколога (страница 21)

Не болезнь, а что?

Если убрать из уравнения слово «созависимость» и посмотреть на жизнь этих людей, мы обнаружим, что они тем или иным образом пытаются контролировать поведение зависимого ближнего своего, так как волнуются за него, обеспокоены его состоянием, боятся за его жизнь[48]. Почему обеспокоены? Потому что привязаны к нему. И ничего страшного не произойдет, если мы будем называть их обеспокоенными близкими. Именно так поступают в программе SMART Recovery: называют «созависимых» обеспокоенными. Никаких болезнеподобных ярлыков. Просто: обеспокоенные родственники. Быть может, мы поможем этим людям не попытками патологизировать их состояние, а тщательным исследованием того, что они делают для зависимого ближнего своего и к чему это приводит. В преамбуле Ал-Анон к 12 шагам, между прочим, сказано нечто похожее: «Семейные группы Ал-Анон – это содружество родственников и друзей алкоголиков, которые делятся своим опытом, силой и надеждой для решения своих проблем. Мы верим, что алкоголизм – семейная болезнь и изменение взаимоотношений может помочь выздоровлению».

Что же делают жены пьющих мужей и мужья пьющих жен? Что говорят дети своим пьющим родителям и родители пьющим детям? Употребляющим алкоголь, курящим сигареты, вводящим разнообразные наркотики в организм через рот, нос, в вену – что им говорят те, кто их любит? В сущности, им говорят простые, понятные вещи: «Не делай этого, это вредно для тебя, это плохо для твоей жизни! Я о тебе беспокоюсь, не делай этого, пожалуйста!» В большинстве случаев это не работает. Возможно, люди предпочитают самостоятельно принимать решения. Вдобавок к этому примешивается предвзятость, вызванная воздействием ПАВ на мозг. А также социальный контекст, который способствует употреблению никотина, этанола, тетрагидроканнабинола и других веществ. В любом случае у каждого человека есть убедительные для него причины делать то, что он делает.

Но родственников это не останавливает. Они пытаются снова и снова. Взывают к здравому смыслу, предлагают помощь, обещают поддержку. Уговаривают терпеливо, долго, мягко, полагаясь на чудо любви. Умоляют, падают ниц, целуют ноги, пытаясь пробудить хоть какие-то чувства в оцепеневшей от пьянства душе. Возмущаются, критикуют, матерят, бьют, запирают на замок. Годы идут. Борьба продолжается. Курящий, нюхающий, пьющий человек утрачивает по кусочкам свою жизнь. Его близким становится трудно доверять ему. Доверять, уважать, любить. Отношения между ними превращаются в кровоточащую рану. Но ничего не работает. Почему?

В США был проведен эксперимент, в котором участвовали правонарушители, привлеченные к ответственности за вождение в нетрезвом виде[49]. В дополнение к обычному наказанию судьи предписали им посещение публичных мероприятий, организованных «Комитетом матерей жертв вождения в нетрезвом виде» (VIP). Правонарушители потом признались, что чувствовали себя ужасно. Они испытывали растерянность, им было стыдно за содеянное, они чувствовали себя виноватыми, опозоренными. Исследование рецидивов показало, что частота повторных арестов правонарушителей, посетивших VIP, была такой же, как и у тех, кто его не посещал. Те люди, которые ранее совершили одно правонарушение и более и посетили VIP, были даже более склонны повторить правонарушение, чем те, кого не направляли на это мероприятие. Вывод: переживание чувства вины не способно помочь человеку измениться, а некоторым людям даже мешает встать на этот путь.

Может быть, дело в этом? Все попытки обеспокоенных родственников, их переживания, слова и действия несут одно и то же послание: «То, что ты делаешь, плохо», в ответ на что зависимые испытывают чувство вины, стыд, унижение. И это не способствует преодолению аддикции, а даже, возможно, препятствует. Если так, то родственники оказываются в трудном положении: выражать беспокойство им не стоит, так как это культивирует чувство вины у зависимого и никак не помогает ему, а поощрять деструктивное поведение они не могут. Выходит, нет такой коммуникации с зависимым, которая поможет ему? Тогда что, не коммуницировать вовсе? Это поможет? А что, если отказ от коммуникации, как бы жестоко это ни звучало, как раз и есть то, что способно пробудить человека от кошмарного сна аддикции?

– Я бы не бросил, – говорит мой приятель, активист движения за свободную от наркотиков жизнь. Он употреблял героин в таких дозах, что я, нарколог с двадцатилетним стажем, невольно задумываюсь, не преувеличивает ли. – Я бы никогда не бросил. Я подвел всех. Я был всем должен. У меня появились большие проблемы с уголовным миром и с законом. Но меня это не останавливало. Все отвернулись от меня, никто не хотел иметь со мной дело, я был ходячей бедой, отталкивающим, вонючим куском мяса, который все время страдал и лгал. Но я и не думал бросать. Потому что был один человек, который меня всегда принимал, – мама. Я полз домой избитый, несчастный, голодный, грязный. Она открывала дверь и встречала меня в слезах. Я смотрел на ее серое лицо, впалые глаза и думал: «Где же, где же она прячет деньги?» Где бы она их ни держала, я находил их и убегал за дозой. «Пока есть мама, я раздобуду героин» – вот о чем я тогда думал. Но случилось невероятное. Случилось то, что меня потрясло и отрезвило: однажды мама не открыла дверь. Я звонил в звонок, кричал, плакал, угрожал, но она не открывала. Она выбросила мою одежду из окна и крикнула, что у меня нет дома, что я могу больше не возвращаться. И только тогда, в момент, когда от меня отвернулся последний человек, я впервые сказал себе: «Пора завязывать, дружок, пора завязывать».

С тех пор мой приятель чист. Он прошел реабилитацию и принял решение остаться трезвым. Прошло пятнадцать лет, и за это время у него не было ни одного срыва. Он благодарен матери, которая спасла его жизнь не силой любви – любовь-то как раз не работала. Она спасла его жизнь, когда закрыла перед ним дверь. Именно в этот момент он столкнулся с реальностью. Эта отчаявшаяся женщина случайно открыла действенный рецепт. Может, всем родственникам так и поступить? Не торопитесь. Есть и другие истории. Мать одной девушки, употреблявшей психостимуляторы, закись азота и алкоголь, при мне сказала ей: «Через три месяца тебе исполняется восемнадцать лет. До этого дня я имею перед тобой юридические обязательства. Я за тебя отвечаю перед законом. После твоего совершеннолетия я тебе ничего не должна. Если будешь употреблять, возьмешь вещи и уйдешь на все четыре стороны; можешь не звонить, не писать, не поздравлять меня с днем рождения. Если откажешься от наркотиков и алкоголя, буду до конца жизни поддерживать тебя во всем». Но девушка продолжала употреблять. Мать действительно выгнала ее из дома, а через некоторое время дочь посадили за распространение «солей для ванн»[50]. В тюрьме она покончила с собой, оставив записку: «Я ушла на все четыре стороны».

«Не коммуницировать невозможно», – постулировал антрополог Грегори Бейтсон. Отказ от коммуникации – это коммуникация. Расставание – коммуникация. «Я закрываю дверь не перед тобой, а перед твоей зависимостью, – говорила мать четверых детей своему мужу. – Тебя мы любим, а твою зависимость ненавидим». Кому-то это спасет жизнь, но кого-то погубит. Какая коммуникация все же повышает шансы зависимых на выздоровление? Универсальных рецептов не существует, речь может идти о статистически значимом повышении вероятности, это понятно. И все же что говорить и чего не говорить зависимому ближнему своему? Что делать и чего не делать?

Ал-Анон исходит из концепции «семейной болезни» и опирается на 12-шаговую программу: твой ближний болен, но и ты тоже болен, если считаешь, что можешь контролировать его жизнь, поэтому возьмись-ка за свое исцеление. Если не брать в расчет спорный тезис «Созависимость – это болезнь», то свойственный для Ал-Анон фокус на собственной жизни может действительно оказаться полезным как минимум для одного из двух – для созависимого. А для зависимого? Для него тоже: 13 % зависимых, чьи родственники посещают Ал-Анон, обращаются за помощью в течение года[51]. Негусто, да, но хотя бы столько.

Джонсоновская интервенция – еще один способ побудить зависимых начать лечиться. Священник Вернон Джонсон не верил, что алкоголикам непременно нужно опуститься на самое дно, чтобы признаться в своей беспомощности и, оттолкнувшись ото дна, приступить к исцелению. Джонсон сам страдал алкогольной зависимостью и наблюдал, как пьющие собратья погружаются в деградацию и смерть. Многие из этих людей даже не пытались помочь себе. Или эти попытки были слишком слабые, неряшливые, непоследовательные, или эти бедолаги приступали к борьбе слишком поздно, когда у них уже не оставалось ни сил, ни здравомыслия, ни того, ради чего стоило бы бороться. Джонсон утверждал, что исцеление необходимо начинать как можно раньше. Поскольку сами зависимые вряд ли ударят палец о палец, вся работа лежит на родственниках, друзьях, сослуживцах. Они как одна команда должны твердо настаивать на лечении. Всем, кому небезразлична судьба болезного, следует занять директивную позицию: «Ты должен пройти лечение!» Наверняка вы это видели в американских фильмах. Родные вваливаются в комнату к спящему после вчерашней пьянки ближнему своему и наседают на него: по очереди перечисляют факты его недопустимого поведения, рассказывают, что они чувствовали все эти годы, говорят о своем беспокойстве и требуют, чтобы тот пошел лечиться. Как ни странно, этот грубоватый метод почти вдвое эффективнее, чем Ал-Анон: 23 % зависимых после такого давления обращаются за помощью[52].