Марат Агинян – Зависимость и ее человек: записки психиатра-нарколога (страница 12)

У меня были обычный блокнот и ручка. Я записывал их вопросы. Я записывал все, что привлекало мое внимание. Это помогло мне увидеть, что некоторые вопросы повторяются, и я решил подумать о них. Составил список типичных затруднений, возникающих на пути выздоровления аддиктов. Но гораздо больше меня интересовали ответы. Я ведь сам задавал вопросы, много вопросов. Мне было важно понять, что именно помогает людям с суровым аддиктивным опытом выбраться из дурмана и перебраться в стабильную трезвость.

Поначалу у меня был список из двадцати вопросов. Но я быстро понял, что его можно сократить до пятнадцати, потом до шести, потом до одного. Он звучал так: «Что тебе больше всего помогает?» После получения ответа я задавал тот же вопрос, немного изменив его: «Что еще тебе помогает?» Этот вопрос я задавал в трех подмосковных реабцентрах. Я задавал его в центрах Сочи, Воронежа, Краснодара, Нижнего Новгорода, Рязани, Одессы, Пятигорска, Санкт-Петербурга. Я задавал его в израильском и тайском реабцентрах. И вот какой ответ я получал чаще всего (я его приведу в усредненном, обобщенном виде): «Я начал выздоравливать, когда понял, что мне самому это надо. Тогда я и включился в полную силу». Вот и все. Истинное желание самих аддиктов – то, с чего начинается выздоровление. Как бы банально это ни звучало, народная мудрость «Пока сам не захочет – не бросит» совершенно верна.

Верна. Но недостаточна. Не все, кто искренне хочет выбраться из проблемного употребления, добиваются этого. У большинства это как раз не получается. Мне важно было выявить вторую детерминанту выздоровления. Ее я тоже нашел. Часть выходцев из реабцентров говорили, что им помогла вера в Бога. Хорошо, пусть будет вера – в конце концов более 5 миллиардов жителей нашей уютной планеты в той или иной степени считают себя верующими. Мы – верующие гоминиды, так обстоят дела на этом витке антропоэволюции. Но не все, вот в чем дело. Не все отвечали, что им помогла вера в Бога. Второй ответ на вопрос, что им помогло, звучал так: «Меня поддержали».

Мне давали такие ответы:

«Меня поддержал Дима Волков, консультант нашего центра. Если бы не он, я бы ушел из программы и сорвался».

«В меня поверила мама. Она сказала: "Ты справишься"».

«Я молюсь, конечно, перед едой и перед сном. Тут так принято. Библию тоже читаю. Но я так себе верующий. Мне важен пример ребят, у которых такой же срок употребления. Они торчали на том же, на чем я. Они меня понимают. Иногда у меня сносит крышу, но они могут со мной нормально поговорить, и я их слушаю. Это меня очень поддерживает».

«У меня перед глазами доказательства, что трезвость возможна. Я десятки раз пробовал и срывался. И думал, это невозможно. Но теперь я знаю, что это возможно. Я общаюсь с теми, у кого получается. Я им верю. Они мне помогают».

«Это трудно объяснить, но мне помогает то, что я сам помогаю новичкам. Я – консультант. Трезв полтора года. Я просто знаю, что мне нельзя сорваться. В меня верят ребята. Я не могу их подвести».

Итак, другие люди, общение с ними, взаимная поддержка, доверие, привязанность – вторая детерминанта успешного выздоровления.

Роль других людей в выздоровлении отдельного аддикта огромна. И речь не только о тесных доверительных отношениях. Речь о важных изменениях, которые совершает в своей голове аддикт, встречаясь с большим количеством других выздоравливающих аддиктов, ощущая свою причастность, принадлежность к огромному и сильному сообществу. Я это понял, беседуя с реабилитантами в рамках так называемых терапевтических лагерей. Лагерь – однонедельное мероприятие, во время которого около тысячи выздоравливающих аддиктов собираются в одном месте, общаются с лидерами реабилитационного сообщества, участвуют в спортивных соревнованиях, устраивают концерты, играют в игры, встречаются со знаменитостями. Терапевтический лагерь – это изобретение Никиты Лушникова, одного из ярких лидеров реабилитационного сообщества. Никита приглашал в лагерь многих влиятельных людей: чемпионов из большого спорта, деятелей культуры, политиков, первых лиц здравоохранения.

Но вообще-то я изучал деятельность реабцентров, чтобы понять, как работает программа. Я пытался прочитать скучную, непонятную книжицу, в которой изложена некая «программа», и понял, что это не может работать. В реабцентрах я обнаружил, что для успешной реабилитации важны собственная мотивация аддиктов и поддержка других людей. Но где настоящая программа?

В этих центрах день протекает по расписанию: подъем, утренний туалет, завтрак, терапевтическая группа, бытовые дела, спорт, обед, снова группа – и так неделя за неделей. Что из этого программа? Я пытался уловить следы программы, наблюдая за тем, как ребята самостоятельно проводят терапевтические группы. Да, в центрах были свои психологи. Они приезжали два-три раза в неделю и проводили групповую и индивидуальную терапию, но, за редким исключением, ребята не особо доверяли психологам и не называли работу психолога в списке факторов, способствующих их выздоровлению. Они сами научились проводить терапевтические группы и делали это весьма искусно. Во время группы реабилитанты выставляли на обсуждение те или иные проблемы из своей жизни: тяжелые отношения с родителями или супругами, тоску по детям, долги, ВИЧ-инфекцию и т. д. и т. п. Но, помимо этого, так же оживленно обсуждали будничные, даже мелкие, события, произошедшие в реабцентре: кто-то пересолил борщ, кто-то плакал в туалете, кто-то был пойман с сигаретой – эти эпизоды приобретали важное значение. Обсуждая их, ребята глядели на список эмоций, висящий на стене во всех центрах, и называли те, что имели отношение к ним в данный момент: «Я чувствую грусть»; «Я испытываю раздражение»; «Я ощущаю приподнятость и воодушевление». Собираться ежедневно, говорить о своих чувствах по поводу тех или иных событий – это и есть программа?

Возможно, программой можно называть то, что реабилитанты писали в своих тетрадях. Я просил, и мне давали полистать. Первые страницы обычно были хаотично исписаны, но потом записи обретали приличный вид, порядок, логику. Это мне показалось интересным. Я пытался понять, на какой вид психотерапии похоже то, что реабилитанты делают с собой, изучая себя и записывая свои выводы в рабочие тетради. С психотерапией в центрах было сложно: каждый психолог вносил что-то свое, и я встречал сомнительные по эффективности терапевтические интервенции, эклектично собранные в кучу. Арт-терапия, нарративная терапия, психодрама, психоанализ, экзистенциальная терапия, телесно ориентированная терапия, гештальт-терапия – все эти подходы каким-то образом сосуществовали и, на мой взгляд, скорее вносили путаницу, чем реально помогали. Читая рабочие тетради реабилитантов, я все больше склонялся к тому, что эта часть реабилитационной программы работает не благодаря практикуемым в центре психотерапевтическим методикам, а вопреки им. У меня сложилось впечатление, что не столь важно, что именно ребята пишут в своих тетрадях. Важно, что они пишут. Важно, что они задумываются о своем употреблении, своей жизни, своей личности. Сам факт, что детали их существования становятся предметом размышления, разбора и переосмысления, помогает им оставаться в трезвости и двигаться дальше. Эту детерминанту, не до конца мне понятную и временно названную мной «ежедневные действия», я поставил на третье место после истинной мотивации и поддержки.

Однажды я спросил об этом у руководителя одного из подмосковных центров. Я тогда работал с актером Александром Шаляпиным – Саша боролся с алкоголизмом. Он добился двух- или трехмесячной трезвости, но делал это со скрежетом зубовным, и я пригласил его в рехаб пообщаться с реабилитантами. Так вот: пока актер беседовал с ребятами, я спросил у руководителя центра, что есть реабилитационная программа. По пути в центр Саша задал мне этот вопрос, и я понял, что не могу четко и внятно ответить ему. И руководитель этого центра дал мне простой, исчерпывающий ответ: «Все, что происходит в центре, и есть программа». И в этот момент я впервые подумал, что мог бы разработать логичную, хорошо структурированную научно ориентированную программу реабилитации. Я знал, о чем говорят люди, когда говорят о своей зависимости. Я знал, о чем говорят ведущие ученые, когда говорят о феномене зависимости. И я знал, что для успешной реабилитации нужны три вещи: желание самого аддикта, человеческая поддержка и четкий план действий. Не лекарства, хотя в ряде случаев они уместны. Не изоляция в реабцентре, хотя и не отрицаю, что кому-то в первое время это тоже нужно. Не религия, хотя она и может быть надежным подспорьем для верующих аддиктов. Я подумал, что, наверное, могу составить эффективную программу помощи зависимым. Могу?

8

О чем мы говорим, когда говорим о зависимости?

Я слышал, как у меня бьется сердце. Я слышал, как у всех бьются сердца. Я слышал человеческий шум, который мы издавали, хотя никто из нас не шевелился, даже когда в комнате стало темно. О чем мы говорим, когда говорим о любви?

Отгадайте загадку: выглядит, как любовь, вызывает сильные желания, как любовь, чувствуется, как любовь, мыслится, как любовь, радует, как любовь, мучает, как любовь, помогает жить, как любовь, и убивает, как любовь. Что это? Вы угадали: любовь.