Марат Агинян – Зависимость и ее человек: записки психиатра-нарколога (страница 11)
В стационаре тоже начались изменения. Наркологи старой школы порой делают странные вещи. Многие врачи уверены, что чем сильнее выражена ломка, тем больше надо внутривенных инфузий, чтобы «вывести этот яд». Если под ядом подразумевается героин, то положение дел как раз обратное: чем быстрее его выводить, тем сильнее ломка. Простая, казалось бы, вещь, но многие мои коллеги так и не поняли, что ломка проходит сама по себе, день за днем и вся терапия заключается в назначении некоторых снотворных, транквилизаторов и обезболивающих, а также в поддерживающих беседах. Мы с Евгением, а также несколько новых, ориентированных на современную науку врачей стали устранять эти архаичные перекосы и добавлять в лечебный план как можно больше психотерапии. Мы прекрасно понимали: ломка не так страшна. Страшно после нее с трезвой головой посмотреть на свою жизнь и выдержать натиск задач, которые она тебе предъявляет. В какой-то момент мы решили для пациентов, выписанных после стационарного лечения, проводить бесплатные терапевтические группы. Это логично. Сейчас, как мне известно, так делают в большинстве клиник: поддерживают пациентов после того, как они выписались. Без этого большинство аддиктов срываются. Неудивительно, что годовых ремиссий не больше 10–20 %. Аддикт без поддержки – как хромой без трости. Первое время, пока он приходит в себя, он нуждается в дополнительной опоре. Очень скоро нам стало понятно, что еженедельных встреч недостаточно. У некоторых аддиктов влечение к ПАВ настолько сильное, что они не могут с ним совладать. Таким зависимым нужна помощь другого характера. Изоляция, нахождение в свободной от триггеров среде, способствующей восстановлению их физического, психического и социального здоровья, так долго, как это необходимо для деактуализации тяги.
До этого я лишь вскользь слышал о реабилитационных центрах. И вот пришло время более подробно изучить их программы и особенности деятельности. Мне повезло: в стационар поступил героиновый пациент, внук дальневосточного чиновника. Я помню его хорошо: этот парень был умен, честен, порядочен, разбирался в наркотиках, в аддикции, был критичен к себе, имел опыт хорошей, осознанной, активной трезвости, но, как это обычно бывает, в какой-то момент сорвался. Именно он и рассказал мне о своем шестимесячном опыте прохождения реабилитационной программы, после которой был трезв два года. Я стал расспрашивать его, а параллельно и сам изучал доступную тогда информацию в интернете. К российским реабилитационным центрам было и остается много вопросов, но есть и надежда, что в некоторых центрах происходит что-то правильное и важное. Что именно – мне предстояло узнать.
7
Реабилитация
Реабилитационный центр, или рехаб, – это арендованный загородный дом, в котором 20–25 аддиктов проживают в условиях полного воздержания от алкоголя и наркотиков. Новички приезжают или по своей инициативе, или, чаще, по настоянию родственников. Кого-то привозят против воли. Это незаконно. Но у тех, кто привозит полумертвого сына или дочь, своя логика: они готовы нарушить закон, если ничто другое не помогает и если только так можно спасти жизнь зависимого ближнего своего. После двух-трех недель пребывания в рехабе отпрыск, немного придя в себя, впадает в ужас от осознания того, во что превратилась его жизнь, постепенно вовлекается в реабилитационную программу и начинает выкарабкиваться. Но так бывает не всегда: иногда аддикты, доставленные в рехаб недобровольно или обманным путем, подают в суд на своих родственников, рехабы попадают в поле зрения СМИ, а резидентная реабилитация зависимых приобретает славу карательной системы или зловещей секты, куда страшно отпускать своих близких.
Первые несколько пациентов, которых я на свой страх и риск направил в реабцентр, перешли в стабильную ремиссию. К моменту работы над этой главой прошло порядка десяти лет, и все эти годы мне пишут те первые аддикты, которых я убедил пройти длительную программу психосоциальной реабилитации. Они сообщают, что с тех пор не срывались или срывались один-два раза, что женились или вышли замуж, что работают и развиваются, что довольны жизнью и благодарны за возможность проживать ее именно так, как проживают: осознанно, осмысленно, трезво. Помню парня, невероятно смышленого, начитанного и доброго. Его привезли в инвалидной коляске. У парня из ног сочились гной и сукровица. Кабинет заполнился густым тошнотворным смрадом. Я многое повидал в разных больницах, но открытое гноящееся, распадающееся мясо на всей поверхности обеих ног еще ни разу не видел. Ноги этого бедолаги будто разжевал какой-то предельно опасный хищник. Какой же?
– «Крокодил»[5]?
– Да, верно. Вы меня можете спасти?
– Пока не знаю. Послушаем, что скажет хирург.
Наш хирург в прошлом работал в Африке и умел принимать вызовы экстремальной медицины. Посмотрел, потрогал, кивнул: справимся.
– Хирург приведет в порядок твои ноги. Ломку мы будем снимать день за днем. На это уйдет несколько недель. После этого уедешь в реабилитационный центр и пройдешь там полную программу психосоциальной реабилитации. Такова формула твоего спасения. Из нее ничего нельзя выкидывать. Попробуем?
– Попробуем, да.
Через год он стоял на сцене и рассказывал о своем спасении. О том, что с ним нормально поговорили, что в него поверили и что в него вселили веру в спасение.
– Я занимаюсь спортом, – говорил он. – Играю в хоккей, волейбол, баскетбол, катаюсь на коньках. Я много читаю. У меня полноценная жизнь. Каждому, – сказал он, – каждому можно помочь. Пожалуйста, не опускайте руки!
Я подружился с руководителями большого количества реабцентров. В те годы известные мне центры работали по программам, в той или иной степени содержащим религиозный компонент. Не то чтобы это плохо само по себе, но, с точки зрения зависимых или, по крайней мере, части из них, обретение веры в Бога – не то, для чего они приехали в рехаб. В медиапространстве текли нечистые потоки межконфессиональных инсинуаций, обвинений в сектантстве и непорядочности, и я немного рисковал репутацией, общаясь с этими ребятами. Я считаю пристальное внимание компетентных инстанций к деятельности этих организаций уместным и полезным: это побуждает руководителей реабцентров критично относиться к своей работе, оставаться сострадательными к реабилитантам, не заменять наркотики религией, а давать зависимым именно то, за чем они пришли, – восстановленную способность жить с трезвой головой. Что, собственно, постепенно и происходило: если в начале нулевых деятельность рехабов была сильно религиозной, то с годами их реабилитационные программы стали переориентироваться на те или иные направления психологии, центры начали сотрудничать с медицинскими организациями, нанимать психологов и психотерапевтов, включать в программу большую долю спорта, образования, искусства. Я слышал от лидеров разных реабцентров такое: «Годы пристального внимания, критики и угроз в наш адрес помогли нам увидеть и исправить свои ошибки. По сути, наши критики сделали нас сильнее». На сегодняшний день в реабцентрах – по крайней мере, в тех, которые мне известны, – религиозный компонент программы очень небольшой, аккуратный и добровольный. Выходцы из центров редко говорят: «Мне помог Бог». Они говорят, что разбирались в своей зависимости, работали над собой, многое пересмотрели-переосмыслили и осознанно выбрали трезвость.
Однажды мне в руки попала книжица о реабилитационной программе. Я внимательно прочитал ее. Пустословие, наукообразная тарабарщина и эклектика. Такая программа не могла работать. У меня сложилось впечатление, что эта книга написана именно для того, «чтобы было», чтобы можно было ее показывать и говорить: «У нас есть программа». Было неловко, но тем не менее я поделился этими соображениями со своими новыми друзьями. Они ответили: «Да, это так, мы даже не читали ее. Но в центрах есть программа, и она работает. Вот, посмотри на меня: я трезв уже восемь лет. А перед этим кололся десять лет и ночевал в подъездах». И я захотел увидеть, что именно происходит в реабцентрах. Причем не просто заехать в некоторые из них на часок, а пожить там какое-то время. Сначала в одном центре. Потом в другом, в третьем. Я решил исследовать деятельность реабилитационных центров и разобраться в них самостоятельно.
Почти три года я посещал разные рехабы. Хороший повод увидеть города России. До этого бывал только в Смоленске, Москве и Брянске. Начал с подмосковных реабцентров. Формально я приезжал туда для проведения групповой терапии. Групповые сессии длились по два-три часа, мы общались на темы, беспокоящие реабилитантов, жаждущих услышать мнение специалиста. После групповой терапии я уделял внимание некоторым аддиктам, тем, кто очень просил поговорить отдельно. Я беседовал с ними по 20–30 минут. Каждого беспокоили вопросы о зависимости, о себе, о дальнейшей жизни. Но, возможно, они хотели услышать слова поддержки и сочувствия от человека, которого заочно уважали. В те годы я все чаще появлялся на федеральных телеканалах как приглашенный эксперт. Моя риторика сильно отличалась от той, что обычно выдают мои коллеги – поборники старой биомедицинской модели зависимости, считающие ее только болезнью и практически игнорирующие личность самого аддикта и роль собственной работы человека над своей трезвостью. Проще говоря, я был на стороне аддиктов. Они это чувствовали и ценили. Эти люди, изрядно поврежденные жизнью еще до аддикции и еще более искалеченные за годы аддикции, имели обостренный нюх на тех, кто к ним сострадателен. Со мной хотели общаться новички реабцентра: они смотрели на всех с недоверием, отстраненно, но при этом нуждались в нормальной человеческой поддержке и все еще не могли ее принять от «идущих впереди» – давно уже трезвых и в целом спокойных, уверенных, лучезарных аддиктов. Они не верили, что такое возможно. Со мной искали общения и те, кто находился в трезвости два или три месяца и убедил себя в том, что зависимость побеждена, что пора выходить из центра и сворачивать горы, и я терпеливо доносил до них, что те, кто так считает, срываются первыми. Общаться хотели также те, кто прошел всю реабилитационную программу, находился в трезвости год и более, но был чем-то неудовлетворен, ощущал нехватку чего-то, все чаще и чаще задавался вопросом: «И что дальше?»