Мара Олтман – Тело дрянь. Донесения с фронта (и из тыла) (страница 4)
В 2003 году, через год после окончания бакалавриата, я поехала в Индию работать в местной газете. Там мне сделали эпиляцию лица нитью. Я сказала, что хочу убрать только волосы над губой и вокруг бровей, но Смита продолжала. Она потрогала мои щеки и спросила: «Лицо?» Я пожала плечами. Она приняла это как сигнал к действию и выдрала ниткой весь пух из моих щек, подбородка и скул.
Разные люди за деньги пытались лишить меня все большего количества волос. В очередной раз это случилось в небольшом салоне восковой депиляции бикини. Дело было в районе Гринпойнт в Бруклине, несколько лет спустя. Я просто хотела убрать волосы по краям: куст посередине лобка гордо рос уже долгое время. Но когда косметолог увидела меня – увидела
«Мужчина так не любить», – сказала она. Она поднесла пальцы к своему языку и сделала вид, что вырывает из него волосы: «Бе-е-е, бе-е-е», – сказала она, а потом, войдя во вкус, стала изображать мужчину, который насмерть подавился волосами. «Хорошо, что ты приходить!»
Когда дело подошло к концу, она расстегнула ширинку и показала мне свою лысую киску. «Смотри, – говорит. – Смотри! Нет волос!» Потом она пыталась уговорить меня записаться на лазерную эпиляцию. «Бе-е, бе-е, – объясняла она мне, застегивая штаны. – Они такое не любить!»
Единственное, что мне со временем стало нравиться в удалении волос, – неотвратимые вросшие волосы. Нет в мире ничего – и я серьезно так считаю – ничего приятнее, чем вырвать волос, растущий в неправильном направлении. Точка. Наверное, так проявляется мой материнский инстинкт.
Я и не подозревала, что худшее – впереди. То, что было дальше, заставило меня с тоской вспоминать о тех временах, когда моей главной проблемой были белесые усы.
Мне 23. Я поступила в Колумбийский университет на годовую магистратуру по журналистике и отправилась делать чистку лица в салон Mario Badescu на Восточной 52-й улице, Манхэттен. Все шло как надо, пока пышногрудая русская дама, исследуя мое лицо под инфракрасным светом, не потерла мой подбородок.
«От этого надо избавиться», – сказала она с сильным русским акцентом.
Она растоптала годы моего счастливого неведения. Низвергла их. Раскрошила в пыль. Как когда на лице зреет гигантский красный вулканический прыщ, ты говоришь себе, что это пустяки, не стоит так беспокоиться, никто не заметит, а потом какой-то знакомый говорит: «Ой, больно, наверное». И показывает пальцем на твой гигантский красный вулканический прыщ, который никто не должен был заметить, а ты в ответ: «Что больно?», а он тебе: «Твой гигантский красный вулканический прыщ!» Остается только закрыть рукой лицо и спросить: «Ой, ты его тоже видишь?» А он: «Ну конечно, это же гигантский красный вулканический прыщ».
Значит, это правда. Мои волосы на подбородке заметны постороннему взгляду. Они настоящие. Они действительно там.
Волосы на моем подбородке!
Конечно, я о них знала – и в то же время не очень. Я думаю, что мой отказ признавать их – живую, растущую, реальную часть тела – происходил из инстинкта самосохранения. Я их даже выдергивала, но потом как-то легко об этом забывала. У меня был гладкий подбородок, черт возьми!
Но тут меня раскусили. Я начала осматривать свой подбородок каждое утро на предмет возникновения этих злосчастных волос. Я стала носить в сумочке пинцет и зеркальце.
Я никому не сообщила об этом бедствии. Когда я обнаружила волосы над верхней губой, я по крайней мере знала, что другие женщины разделяют мой позор. Восковую депиляцию над губой предлагали в салонах. Но я ни разу не видела упоминаний о депиляции подбородка, и спрашивать никого об этом не хотелось. А то скажут еще, что никогда о таком кошмаре не слышали.
У меня появились жуткие навязчивые фантазии, от которых волосы вставали дыбом: я схожу с ума, отправляюсь в психушку, а там некому меня выщипывать. Когда я представляю себе Мару-в-Безумии, стыдно скорее при мысли, что я везде буду волосатая, а не за попытки совокупиться с урной.
А как насчет старости? У Мары-в-Старости руки трясутся от лекарств, которые ей выписывают, а зрение уже не то. Не сможет она нормально прицелиться пинцетом.
Или, может, у Мары-в-Старости болезнь Альцгеймера. Внуки пришли навестить бабушку, она смотрит в стену, теребя пуговку на блузке. «А бабушка – это он или она?» – спросят внуки. Да что там – я больше переживаю за волосинки Мары-в-Деменции, чем из-за того, что она путает племянника с мужем.
А еще меня может на улице Нью-Йорка сбить машина. Семья спешит к изголовью Мары-в-Коме. В шоке они смотрят друг на друга. Нет, не из-за моего плачевного состояния – а потому что не могут меня узнать. «Ну и ну, – скажет мама. – Кто-нибудь из вас догадывался, что у Мары растет козлиная бородка?»
Я знаю, что в мире есть много вещей поважнее и беспокоиться о такой глупости эгоистично. Да что уж там, это нарциссизм. Но я ничего не могла поделать с иррациональным ужасом. Глобальное потепление – у меня под кожей. Геноцид – на моем лице.
Наконец я решила с кем-то поделиться. Во время зимних каникул плотину прорвало.
«Мам, у меня волосы на подбородке!»
«Не вижу».
«Вот, смотри».
Мама подошла поближе.
«Не так близко!»
«Почему?»
«Увидишь волосы!»
Мама сказала, что это дурная папина наследственность, и больше мы об этом не говорили.
Я продолжала учиться в магистратуре и молчала о волосатости. Но тут я завела отношения с парнем. Однажды мы дурачились – ласкались, обнимались – в Центральном парке. Он с нежностью положил руку мне на лицо. «Как мне нравится твой пушок, – сказал он. – Он такой мягкий». И погладил меня от щеки к подбородку. Наверное, ему это казалось романтичным, но я никогда в жизни не была так близка к тому, чтобы обкакаться. Ну разве что когда 12 часов ехала на автобусе из Дхарамсалы в Дели с дизентерией. Я отвернулась от него как можно быстрее. Пусть гладит мою толстовку.
Отныне все нижеперечисленное было под страшным запретом:
Натуральный свет.
Ненакрашенное лицо.
Мужчина в непосредственной близости.
Выпустившись из Колумбийского университета, я уехала в Бангкок, работать там журналисткой в тайской газете.
Сейчас, когда прошло время, я понимаю, что это было не лучшей идеей в мире для волосатой закомплексованной западной женщины ростом метр пятьдесят.
Тайцы, как оказалось, не волосаты. У них нигде волосы не растут, только на голове. Какие-то волшебные существа из лысой сказки. Я искала волосы, осматривала людей в толпе, чтобы убедить себя, что я нормальная. Может, я перегибала палку – уверена, у меня была какая-то форма дисморфного расстройства, – но часто казалось, что если я перестану все выщипывать, то борода у меня заколосится покруче, чем у большинства тайских мужчин. От этой мысли я ощущала себя такой несексуальной, что словами не объяснить.
Тогда я решила впервые испробовать метод перманентной эпиляции. В 2005 году я впервые отважилась записаться на лазерную эпиляцию. Раз в месяц я ездила в больницу под названием Бумрунград в Бангкоке. Там я ложилась на койку в ярко освещенной комнате. Пустые белые стены, немного пожелтевшие от времени. Заходил доктор в перчатках, хирургических очках и маске. Медсестра прикрывала мне глаза темными очками и размазывала по коже какое-то желе. Потом доктор где-то минут десять жалил меня в лицо штукой, похожей на шланг от пылесоса. Когда удаляли волосы над верхней губой, надо было складывать язык над верхними передними зубами, чтобы не было больно от прикосновения лазера к десне и чтобы не чувствовать легкий запах плавящейся зубной эмали. Потом на покрасневшее лицо мне клали ледяные компрессы – от него поднималось столько жара, что щеку можно было прикладывать к животам женщин для облегчения боли от месячных.
Наверное, это все не очень полезно, но я об этом тогда не думала. У меня была одна цель: полное уничтожение. Домой я возвращалась на мототакси и никуда не выходила до утра, пока не успокоится опухшее лицо.
Как же я не разглядела проблему? Я всегда была жадиной. Например, я никогда не плачу десять баксов за сэндвич, несмотря на то, что от него есть польза и, вероятно, удовольствие. Шесть баксов – максимум. Но при этом я считала рациональным заплатить тысячу долларов за то, чтобы посторонний человек поджарил мне лицо.
На последнем сеансе лазер подняли слишком высоко и сожгли мне верхнюю губу. Теперь там шрам размером с дождевую каплю. Когда становится холодно, он белеет.
Если меня спрашивают, откуда этот шрам, я отвечаю: «Однажды варила суп – бобовую похлебку, – и он так кипел, что меня обрызгал… Да, вот так, ожог третьей степени. Офигеть, правда?»
Ага, конечно.
Неловко признаваться, что я себя изуродовала в попытках улучшить внешность. До сих пор неловко.
Даже прямо сейчас.
Уфф, до сих пор неловко.
Не только неловко, но и стыдно. Опять я тот ребенок с машинкой для катышков, занесенной над ногой, – и с волосами стыдно, и без них стыдно. Почему нельзя просто любить себя такой, какая я есть? Почему я трачу деньги и время на то, чтобы прятать себя?
Но если вы думаете, что я завязала с лазером после этих откровений, вы не очень внимательно читали.