Мара Гааг – Рассказы 5. Обратная сторона (страница 9)

Обнял я, значить, Степаныча. Он, конечно, проворчал что-то.

– Колючий ты пень, – сказал я чуть не плача, – но добрый, как котенок.

– Бежи уж, напечное ты отродье. Кошку добрую заведи да приходи в гости честь по чести. И на-ка вот, шишку возьми. А то, пока добежишь, истаешь совсем. За лесом я тебе не сторож.

– Кланяюсь тебе. Кла-а-а-аняюсь! – уже на бегу кричал я.

Ох и что это был за дом! Влез я в него, как в покойника вошел, будто руки-ноги мне чужие пришили, да еще по две пары. Не было ни жизни в том доме, ни толковой печи, ни правильных углов. Да и людей еще не было, а у меня уже все в голове ходуном ходило. Столько комнат да дверей, что мне дурно было первое время. Голова шла кругом и мутило.

И вот под вечер приехали первые человеки. Пока ждал, извелся весь. Места себе не находил. Отвык я от людей-то. Даже не знал, сколько зим мы со Степанычем по лесу бродили, никого, окромя белок да медведе́й, не встречали.

Вышла, значить, из повозки женщина с дитем. Куль, а не дите, так сразу и не разобрать – пацан али девчушка. А женщина такая статная была, одета чудно, но сразу видать, что с характером баба. Постояла, посмотрела на темные окна. Потом уложила ребетеночка да полезла открывать какой-то сверток. Я как увидел тот сверток, мне на душе аж тепло стало. Еще не знал, что там, а уж сиял он для меня пуще солнца.

Зажгла она свечу, поднялась на второй этаж, отворила дверь. Не заперто было, но сама не вошла. Сначала сверток раскрыла. А там котенок, аккурат с мою ладошку. Кроха – непонятно в чем только душа держится. Худой и грязный. Шатался весь, но порог перешагнул как полагается.

Потом уж женщина с кулем зашла, да два чемодана занесли. Женщину ту звали Мария, Мария Давыдовна, а куль назывался Ирочкой.

Мария кое-как разогрела Ирочке молока, покормила и легла спать. Прямо на полу, на дохе. Больше ж ничего не было. Но перед тем как спать идти, налила немного молочка в мисочку – меня угостила. Знаю, что меня, а не котенка, потому как молоко поставила за дверь, а дверь закрыла. Котьке тоже чего-то перепало. Одна женщина ложилась спать голодной.

Молоко я, конечно, отдал Кошке моей. Грел ее, да песни пел. Ну и про людей, ясное дело, не забывал. Холода они совсем не почуяли, оберегал, как только умел.

Так и стали жить мы с Марией, Ирочкой и Революцией. Я тогда не знал, что это за чудное слово. Не знал я и что Мария Давыдовна ярая коммунистка была и секретарь партячейки в нашем колхозе. Я ни про колхоз этот странный, ни про Ленина, ни про Советскую власть слыхом не слыхивал. Да и какое мне было дело до ихней власти? Мне главное, чтоб дома тепло и уют, вот и весь сказ.

Немного погодя приехали еще люди. Молодая семья, правда без дитев и без Кошки. Но мне тогда другие Кошки были без надобности. Я влюбленный был в Революцию. Ближе и роднее души не было на всем белом свете.

Летом, когда она малость подросла и окрепла, сводил ее в гости к Степанычу. Боялся, конечно, что он в ней ведьму признает. Но все обошлось. Поладили они, а потом так сдружились, я даже иной раз опасался, что она одичает да в лесу насовсем останется. Не ревновал я, нет. Тут другое. Мне рядом с моей Революцией покойно было. Она для меня так и светилась каким-то светом особенным. Ну вот все обыкновенное, вещи там, люди, а в ней будто огонек горел. Кажись, собаки так хозяина своего видят. Сразу по телу такая радость разливается, что разом млеешь.

Так про людей-то. Те, что приехали, законов никаких не знали, молочка не ставили. Может, по молодости, а может, из-за этой ихней Советской власти. Власть эта, как я понял, всю ворожбу навроде как отменила. Но я-то – вот, не отмененный был. Потому ко всем этим Советам относился с недоверием. Хотя, когда Ирочка подросла, Мария Давыдовна ей сказки стала рассказывать про Ленина да про всякие их коммунизмы. Я-то что, сказки шибко люблю. И хоть эти не шибко понимал, но послушать завсегда был радый.

Те, что снизу, Ефросинья Игнатьевна и Иван Иванович, тоже наподобие сказок друг другу рассказывали и все ждали коммунизма, пуще Деда Мороза какого. Тоже в колхозе работали. За зверями всякими ухаживали. Это у них называлося «ветеринары». Ну а я кланяюсь всем, кто зверей привечает. Так что и с ними мы жили дружно да весело. Пока электричества толком не было, свечи я у них воровал. А то, понимаешь ли, засядут вечером за книжки, откуда ж тут детям взяться? Но что-то у них и без книжек дело не шибко шло. Я летом им даже травки всякие собирал да в чай подкладывал. Так мало-помалу у нас в доме еще один детенок завелся.

Потом приехала бригада инженеров. Поселились они во второй квартире снизу. Четверо мужиков в одной хате – это завсегда непорядок. Жалел я их. Ни еды нормальной, ни ухода, ни ласки. Но они таких мелочей, кажись, и не замечали. Не жрали толком, а глазищи все одно горели. Еще до рассвета на стройку свою укатывали. Тоже все про коммунизм твердили. Только я, значить, все больше и больше слушал и все меньше понимал. Как же это люди хотят, чтоб все общее-то было? Чтоб все поровну? Ну вот Дом, к примеру. Он только твой должен быть. А когда дом общий, то нет в таком доме порядку. Дому хозяин потребен. И как же это так всем одинаково причитается? Кто-то вон на печи лежит, а кто-то в поле горбатится, а опосля получай поровну? Мурня какая-то, ихний коммунизм, сразу я смекнул.

Ну а про последнюю квартиру вообще ничего сказать не могу. Ничего хорошего то бишь. Вселилась туда старуха злая. Не ведьма, конечно. Хотя я сначала шибко на нее так думал. Не знаю, почему такая она недобрая была. Может, жизнь чем обидела?

Лаялась, значить, со всеми ни за что ни про что. Да только присоветовал мне Домин не гнать ее, а оставить в наставление остальным. Чтоб видали, как ныть да жаловаться плохо, коли крыша над головой есть да пропитание. И чтоб, глядя на нее, ценить умели, что у каждого за душой имеется. Так я и поступил, хоть и не по сердцу мне было. И дажить когда она остальным житья не давала, я ей не мешал. А потом и вовсе перестал заходить к ней.

Время, как заведено, шло. Ирочка подрастала, а сына Фроси и Ивана отправили к бабушке в город. В квартире по соседству инженеры сменялись студентами, такими же худыми и неухоженными. А потом, значить, грянула война, и даже таких мужиков я вовсе видеть перестал. Несколько раз квартировали солдаты. Я их подкармливал чем мог, а потом они исчезали. Вроде живые были люди, а ходили, будто призраки с погоста. Ничего доброго я в их будущей судьбе не видал. Армия неупокойцев.

Степаныч часто приводил партизан. Те были поживее, но все равно что звери дикие. Среди них довольно было и недобрых людей, но такие по лесу долго не ходили. Съедал их леший. А некоторые всю войну с ним прошли и уж не смогли вернуться в семью. Перекинулись в лесовиков и разбрелись кто куда. Земля-то большая, места для всех хватило.

Ивана тоже забрали. Он все говорил, что только коров лечить умеет, но оказалось, что разница там небольшая. Если хочешь помочь, все едино.

А я за него просил очень. Очень его ждал. И на четвертый год дождался. Вернулся наш Ваня. Вот радости тогда было! Еды неизвестно откудова достали. Мы с Революцией ягод да грибов приволокли. Все диву давались, откуда такое сокровище взялось. Да тут не в еде дело было, хоть и голодали мы шибко. Светились они, прям как Кошка моя ненаглядная.

Помню, Мария забежала в дом, забыла, видать, что-то. Остановилась у окошка, прямо в луче света. Да так тихо-тихо проговорила: «Спасибо». Постояла еще с минуту, встрепенулась и дальше пошла. Только светить стала еще ярче прежнего. Вот только я все думаю, что не Ленину ихнему она это сказала, да и не коммунизму.

Ну а потом, казалось бы, живи да радуйся, но в Дом за Марией пришла беда. Донесли на нее на работе. Что, мол, не Давыдовна она, а вовсе и Давидовна. Я-то разницы совсем не понял, но почуял, что плохо дело.

И однажды ночью из города приехала черная машина, глазастая такая и блестящая. Я машин до того и не видал почти. А эта хоть и красивая с виду, но запах от нее плохой, да вороны позади летят.

Мария, кажись, уже давно машину ждала. От каждого шороха просыпалась. И тогда проснулась. Подошла к окну, замерла да стала оседать, будто по голове кто шибанул.

Вышли, значить, из машины трое и пошли к Дому. Глянул я на них и узнал тех чертей, что хату мою пожгли. Морды совсем не изменились, только одежду перекинули. Время их совсем не взяло.

Понял я, что надо что-то делать. Никак нельзя их в Дом пущать. Спасибо, Степаныч научил людей морочить. Те, конечно, и не люди были, потому так запросто не ушли. Но мы с Революцией расстарались: как начали ступеньки запутывать и светом мигать. Заморочили так, что показалось чертям, будто бы дома никого и нет. Насилу прогнали гадов. А под конец уж старуха со второго этажа вылезла. Сам я не понял, чего ей понадобилось. Да только крепко попало ей от чертей этих, и померла она на третий день. Хоть и не любил я ее, а все одно жалко. Своя ведь.

Потом мы с Революцией целую неделю отсыпались, силы восстанавливали. Я до того умаялся, что нечаянно капусту в доме попортил. Прокисла вся как есть. И Революция моя с того дня все хуже и хуже стала. Сначала не хотел я замечать, думал, пройдет, перемелется. Потом уж спохватился, да поздно было. Мы со Степанычем лечить начали, но все без толку. Захворала она сильно.