Мара Гааг – Рассказы 5. Обратная сторона (страница 10)

Как-то вечером пришла ко мне. Уж почти совсем не светилась. Потерлись мы носами, поздоровались, и сказала она так тихонечко: «Пойду я, Домммушка. Четыре на четыре уж, вышел мой срок. Проводи меня, любимый». И голову мне на колени сложила.

Спела она мне песню, да пошли мы в путь. Я только краем глаза отметил, что и Мария Ирочку куда-то собирает. Но беда меня забрала, ничего видеть не хотел, никого спасать не мог. Пришли мы к Степанычу, а он уж поджидал нас. Чуял.

Долго мы с ней прощались. Душа у меня рвалась. А Революция мне все мурлыкала, пока истаивать не начала. Тогда уж они со Степанычем в чащу пошли. Проводил он ее как полагается. А она мне до последнего песню пела да меж стволов мерцала. Пока совсем не угасла.

Не помню, как Домой воротился. А там так пусто, будто не в Дом я пришел, а в поле какое. И молочко мое стоит. Нетронутое.

Очень я горевал. Тогда и первые трещины по стенам пошли. А мне все едино, не хотелось без Революции моей тепла да уюта.

Наутро Мария с Ирочкой в город поехали. Я, конечно, заметил, что с вещами, но лезть не стал. К тому ж Мария вернулась еще засветло. Правда, одна.

А еще через пару лун, так же ночью, снова прикатила машина та, черная. Мария как заслышала, поднялась сразу. Тихо так, спокойно. Оделась да сумку с вещами взяла. Эта сумка уж давно у дверей была приготовленная.

Худо мне было, а все равно вышел я к троице чертей. Да так и замер. Те самые они были, только сильные и злые. Видать, крови чьей-то напились. Попытался я их заморочить, да где уж там. Они в этот раз меня видели и так приложили, что аж искры из глаз посыпали. Поганые отродья.

Когда в сознание стал приходить, рассветало уже. В квартире было пусто, тихо. Да чисто так, будто никто и не жил там никогда.

Я тогда все так и оставил. Закрыл верхний этаж и мороку навел. Людям казалось, что и вовсе один этаж в Доме. На то все силы и ушли. Но я надеялся все же, что Ирочка вернется. А в соседской квартире все так злобой пропиталось и проросло, что никого туда пускать нельзя было.

Наворожил я, значить, а сам на чердак к голубям ушел, да и уснул там. Не хотел больше ничего видеть и никого беречь. Кого надо не сберег, так чего уж теперь. Худо мне было. Хуже, чем тогда, когда заживо горел. Из такого за раз не вытащишь, чай не пламя.

Так и маялся я в том огне, пока Ирочка не вернулась. Да не Ирочка уже, Ирина Владимировна. Сама выучилась и деток, значить, приехала учить в местной школе. Зашла она в Дом, посидела, поплакала и принялась порядки наводить. Ух и пыли было, до потолка. Все пауками да грязью поросло. Я-то совсем не приглядывал.

А перед сном, как закончила уборку, так молочка налила в мисочку и закрыла ее на кухне. Кошки она не привезла, не от кого было закрывать, но обычай уж был такой.

Я ради такого дела встал, уважил хозяйку. Горе – не горе, беда – не беда, а обычай надо блюсти. Обычай же он навроде договора. Покамест все выполняют, так все складно идет, а как кто перестанет, так все на глазах и рассыплется. Люди верить перестают, а домовики уж и не смотрят как надо.

Мне вот, к примеру, все эти очки да булавки даром не нужны. Надобно только, чтоб ко мне по имени обратились да вернуть попросили. А я что – поиграл-поиграл да отдаю. И молочко, чтоб оно пропало. Несварение у меня с него, а вот поди ж, надо уважить. Так что, будь добр, выпей угощение.

И стали мы с тех пор жить-поживать. Правда, добра особо не наживали. Зато внизу поселилась еще семья с детишками. А квартиру старухи я так и не открывал. Плохо там было, нечисто. Силенок почистить так и не хватало. Кошки у меня не было. Кошка, она, почитай, половина всей силы. Да и худо мне было все одно, ходил пришибленный, доходяга.

А зим двадцать пять тому назад случилася у Ирины любовь. Красивый сам из себя. Рукастый да головастый. Вот только нехороший он был, злой.

Пошел я тогда снова совета просить у Домина. Он столько лет людей стережет да оберегает, уж подскажет, как быть. Слыхал я, он из-за моря приплыл. Русалиха в него влюбилася, да от пиратского погрома спасла. Сдружился с трюмовиком и так, значить, приплыл к нам. Может, брешут, конечно, да только все наши чуют силу в нем и мудрость, веками нажитую.

Пришел я к нему поутру, сели мы у окошка да стали за его пацанятами приглядывать. У него был самый высокий Дом во всем поселке. Ажно три этажа! С таким окромя него никто б и не справился. Он, конечно, отмахивался, говорил, мол, и вы сдюжите. Что можно и на этаж повыше с домом управиться, но больше – ни-ни. В домах выше четырех этажей домовики не водятся. Помирают они в таких домах. Не под силу им столько жизни в хату вдохнуть и за всем досмотреть.

– Что ж мне делать, дядька Домин? – спрашивал я. – Может, мне ведьму какую привести? Пусть с него зло снимет.

– Зло не порча, оно внутри сидит. Такое, брат, не снимешь.

– Ну не дело это! Уже вторая в роду – и одна. Так и себя проклянет, и всех девочек до третьего колена.

Домин огладил бороду, задумался.

– Прогони его, Доммм. Я много всякого повидал. Уж лучше пусть одна будет. Еще не старуха, может, приткнется к ней кто.

– Эх, дядька, не одна она уж, – вздохнул я. Знал ведь уже. Она еще не знала, а я уже чуял.

– Тем более, гони его взашей. Не плачься, воспитаешь. Третье поколение на твоем веку будет, а ты сделай все так ладно, будто бы не третье, а четвертое. Не води ты им ведьм. Лучше счастья в Дом приведи.

На том и распрощались.

Сказано – сделано. За неделю и след простыл от любви от этой. Убегла вся любовь в город, только пятки сверкали. А ровно через восемь месяцев у нас появилась Катенька. И только она начала ходить-говорить, так сразу запросила котеньку. Сердце тогда у меня снова заныло, и опять я на чердак ушел. Но когда мелочь-то эту принесли, не удержался, прибег в квартиру. Кот был рыжий с белым. Малой совсем. Они его Апельсином назвали. Одна шерсть да глазища. И морда наглая-наглая. Короче говоря, подружились мы с ним. Со Степанычем они, правда, лаялись. Да только потом уж я понял, что это у них заместо игры было. Хищники, они хищники и есть.

Так и жили: Ирина Владимировна, Катенька да Котенька. Вроде и хорошо, хотя иногда и плохо, конечно. По-разному жили. А я все одно как в киселе плавал. Никого к себе близко не допускал. И крыша потихоньку гнила, да трещины росли.

Почуял, что живой, только когда лес валить начали. Бежал тогда вместе с Росой к Степанычу, и такой меня страх одолел, что колени подламывались. Прибег к нему, запы́хался совсем. А он на пенечке сидит да на людей посматривает.

Мясцо мое в карман припрятал, а шоколадку развернул и говорит:

– Раньше вот, шишкой им по лбу, человеки как человеки были. – Закинул плитку в рот и давай жевать. – Быает, прииешь одного дуака деевом, осальные тада не лезут уше. Поиают: тута лес не трошь.

Повернулся на меня – а в глазах слезы стоят. Будто речка тиной поросла. Не знал я, что ему ответить. Но рождалась тогда во мне какая-то лютая сила. Еще не понимал я, что делать надобно, но уже знал, что обязательно прогоню людей из леса. Ни за себя, ни за Дом еще не боялся. Только за Степаныча тревожно было.

Воротилися из лесу и прямиком к Домину пошли. Просил, чтоб тот собрание созвал. Думал, что всем миром поможем лесовику. Уж он-то нас выручал – будь здоров.

Собрались, значить, на Ивана Купалу. В ту ночь всякий мог из Дому выйти, даже тот, кто без Кошки жил. Долго спорили да рядили, но так и не придумали, как людей прогнать. Немного у нас было хат, но каждый думал, что его самая крайняя. Всем было жаль лесовика, да только такой уж мы народ: пока наш Дом не трогают – сидим за печкой, следим, чтоб тесто не сбегло.

И такая меня злость взяла, что сказал я им в сердцах:

– Не домовики вы, а тараканы помойные. Вас тапкой, а вы и рады. Усами шевелите да жрете пуще прежнего.

Сказал и ушел. И с тех самых пор со мной не здоровались даже. Кто позлобливее, те голубей дохлых подкидывали, больных. Мне от того никакой напасти, так, только ради обиды. А обижаться-то мне было и некогда. Вспомнили мы со Степанычем партизанские времена и давай людям работу портить. Пара человек даже уехала. Тонкой, понимаешь, душевной организации попались люди. А нам что, мы и рады. Вот только на место тех двоих через неделю новые приехали, и все сызнова закрутилось.

А в конце лета перестали мне мышей да голубей таскать. И было из-за чего.

– Доброе утро, мамочка! – Катя вышла к завтраку, сонно потягиваясь. На ней была пижама с мишкой и какие-то еще девчачьи глупости.

– Катерина, переоденься, сколько раз я тебе говорила не выходить к столу в таком виде! – строго сказала Ирина Владимировна.

– Ну ма-а-ам, это же стол, а не театр. К тому же я не королева Англии. К чему этот этикет?

– Не надо мне разыгрывать партию деревенской простушки. – Ирина Владимировна шутливо пригрозила половником. – Собирайся скорее, а то на работу опоздаешь.

Завтракали в тишине. Катя быстро нацепила свою обычную одежду и собралась уходить, но в дверях замешкалась и вернулась.

– Мамуль, ты сама не своя, молчишь все утро. Что-то стряслось?

Ирина Владимировна вздохнула, присела на табурет. Старенький и хромой, но тщательно выкрашенный голубой краской.

– Калугиных сегодня сносят.

– Это тот домишко в конце улицы? Деревянный такой?