- Как зачем, Славик, мы начинаем нашу общую жизнь и твою психотерапию. Спать будем вместе и только обнаженными, как взрослые люди. Как мужчина и женщина, - голосом полным уверенности отвечает мне Ник и ложится голышом рядом со мной в постель.
Заняв место справа, Никита по-хозяйски поворачивает меня на бок лицом к себе, берет в круг своих рук и продолжает говорить.
- Давай спать, милая. Завтра у нас тяжёлый день, Слава. Мы вместе летим в Эмираты. Я в командировку по вопросам бизнеса. Ты - к очень хорошему врачу, который занимается лазерной шлифовкой всех видов рубцов, - безапелляционно заявляет мужчина то, что вероятно решил давно.
Я недоуменно хлопаю глазами, в моей голове полно вопросов, которые Никита не дает мне задать, потому что начинает быстро пояснять.
- Доктор проведет осмотр и даст нам консультацию. Если шрамы будет нельзя полностью убрать, то сделать их максимально незаметным, уверен, возможно. Не поможет шлифовка, пойдем дальше. Есть в конце-концов пересадка кожи, - произносит Ник, чмокает меня в лоб и гладит по моей ужасно зарубцованной спине.
Я лежу, крепко прижатая к мужскому телу, лицом уткнувшись в волосатую грудь, а своим лобком упираясь в его пах.
Лежу молча и даже боюсь пошевелиться.
Мне хочется разрыдаться от собственной жалости к себе, от своей никчемности и нерешительности.
"Господи, ну что же я за никчемное существо такое, - думаю, пытаясь успокоить свое бешено бьющееся сердце. - Знаю, надо встать и уйти, чтобы не портить жизнь этому замечательному человеку. Надо…Но сделать этого не могу. Нет ни сил, ни желания, потому что ощущаю себя в объятиях этого сильного и властного мужчины, живой. Только рядом с ним чувствую себя в безопасности. И мне совсем нестрашна его нагота. Я не боюсь ее. Уверена, что Ник не позволит себе ничего лишнего в отношении меня".
И на самом деле в течение длительного времени Никита лечит мою душу и моё тело.
Я прохожу через руки ни одного специалиста. Насколько это максимально возможно мои шрамы в некоторых местах становятся менее заметны.
Там, где келоидные рубцы убрать оказывается невозможно, я их по совету Аниты, французской подруги Никиты, забиваю стильным цветным растительным рисунком.
- СлавА, раздевайся давай. Буду тебя писать. Подарим НикитЕ твой портрет в жанре "ню". Такую нежную и естественную красоту как у тебя надо писать только обнаженной натюрелью, - искренне искристо смеется молодящаяся и гламурно фасонистая, хрупкая женщина субтильной наружности, поворачивая мою голову то вправо, то влево.
- Я не могу раздеться, Анита, - произношу тихо, но уверенно.
- Ты такая стеснительная, СлавА? - спрашивает меня женщина.
- И это тоже, - отвечаю, насупив брови и покусывая губу.
- Угумс, а ещё что кроме стеснения? - уточняет Анита, начиная раздеваться. - Я - художник, СлавА, мне можно все рассказывать как на духу и показывать без стеснения.
- Ну, да, есть у меня ещё некоторые причины, - произношу уныло.
- Смотри на меня, деточка. Я лет на 20-ть старше тебя. Моя грудь давно потеряла упругость и былую пышность, да и задница тоже. На ногах целлюлит. И что разве я - безобразна? Нет, СлавА. Я - красотка, - уверенно говорит мне Анюта, дефилируя передо мной практически совершенно нагая, в чулках и поясе. - Покажи мне то, что тебя при твоей красоте смущает.
- Анита, почти все мое тело покрыто шрамами. Ну, какой мне жанр "ню", - отвечаю печально после затянувшейся паузы.
- Фи, нашла о чем беспокоиться, - подойдя ко мне очень близко, произносит женщина. - Так, милочка, пойдём покажу тебе несколько интересных картин в жанре "ню".
Анита накидывает на себя длинный халат и проводит меня из мастерской в небольшую комнату, где на стенах размещены разные картины в жанре "ню". Основная часть работ посвящена людям, имеющим некоторые физические ограничения.
- СлавА, посмотри на них. Они все великолепны. Обрати внимание на эту прекрасную девушку. Правда, она - красивая? Её зовут Манон. Она потеряла в аварии ногу и руку. И это не мешает ей жить полноценно, быть любимой мужчиной, заниматься с ним сексом, - после рассказа о героях картин женщина, увидев мой завороженный и восторженный взгляд, просит меня раздеться.
Я, стесняясь, все же выполняю просьбу Аниты. В результате нашего общения у меня появляется неожиданная картина.
Ее нельзя однозначно отнести к какому-либо одному художественному направлению - в ней органично уживаются сюрреализм и модерн, фэнтези и нео-романтизм, а также театр и лицедейство.
В центре композиции Анита поместила меня. Я изображена в виде фантасмагоричного колоритного персонажа с прекрасным обнаженным телом, испещренным вязью шрамов, в которую вплетены фантастичные цветы.
Никита, увидев картину, отмечает, что ничего более прекрасного Анита ещё не писала.
По возвращению домой после сопротивления Ника я все же вплетаю татуировкой в свои шрамы цветы, как на картине Аниты.
Вспоминая о картине и Аните, поднимаю глаза к изголовью кровати, но посмотреть у меня не получается.
Сделать этого не могу, потому что лежу "закольцованная" объятиями мужа.
По снижению частоты движений рук моего любимого по моей спине и попе и выравниванию его дыхания понимаю, Никита снова провалился в сон.
Будить любимого не хочу. Хотя с удовольствием посмотрела бы на умиротворенное и очень красивое лицо своего мужчины. Сделать это у меня тоже не получится, потому как Никитка, обнимая, всегда «замыкает» за моей спиной кольцо из рук.
На очередном сеансе у психотерапевта решила уточнить, зачем муж мой так делает.
Ответ меня порадовал: "Данное действие говорит о том, что человек не хочет вас отпускать. Так обнимают очень дорогих и любимых людей, с которыми есть глубокая эмоциональная связь".
"Мой, только мой! Мой самый любимый, самый сильный, надежный и любящий, - думаю с нежностью, вдыхая аромат своего мужчины, наполняя себя его силой и уверенностью. - Люблю тебя, мой Никита! Люблю тебя всего! Люблю заниматься с тобой любовью, которую ты для меня открыл…"
Глава 26
Сквозь марево сна чувствую, тело Славы напряглось и покрылось гусиной кожей. Спустя мгновение она начинает дрожать, тяжело дышать, стонать, протяжно поскуливая, и дёргать ногами.
" Ну, вот, опять лань моя побежала. Да, давненько у нас не случалось Славкиных ночных забегов. И вот снова здорово! Нервничала днем. Видел же это в ресторане по ее лицу и слышал по заторможенной речи. Еще и Пчелочка масла в огонь подлила своим дурацким заявлением, что поедет в Швейцарию. Слава аж заикаться начала после выступления дочурины. И вообще, жена моя последние дни крайне странно себя ведёт. Какая-то задумчивая и рассеянная. Надо переговорить с ней об этом", - думаю, крепче прижимая к себе свою любимую женщину.
По холодной испарине, выступившей на её теле вместе с гусиными пупырями, понимаю, терапия объятиями не помогает.
- Все хорошо, родная! Все хорошо, любимая! Я с тобой, рядом! - шепчу оленихе своей, мягко целуя ее в висок и еще крепче прижимая к своей груди.
С момента нашего ночного эксцесса, когда я напугал ее в коридоре, никогда не произношу "тихо". Это слово, вообще, в нашем доме запрещено, потому что является спусковым крючком для моего Бэмбика.
Даже Майечку в ее малышковом возрасте никто из нас не успокаивал словами "тихо" или "тише".
Подумав про дочь, решаю, что надо все же ещё раз с Феечкой внятно и доходчиво пообщаться, но сейчас необходимо успокоить жену свою.
- Славуль, люблю тебя, очень сильно люблю! И никогда и никому не позволю тебя обидеть. Веришь мне, милая?! Будешь крутиться, снова залюблю тебя от всего своего неуемного либидо, но лучше спи, Бэмби. Завтра день у нас с тобой веселый! - с закрытыми глазами, но губы в губы, говорю любимой своей, поглаживая ее рельефную кожу.
Чувствуя под своими пальцами небольшие перекаты, оставшиеся от ожоговых рубцов, вспоминаю сколько всего нам со Славиком пришлось пережить и преодолеть.
Да, непросто пришлось обоим. Иной раз от понимания масштабов этого "непросто" в моих венах стынет кровь и волосы на всем теле дыбом поднимаются.
В один из вечеров, находясь уже в постели, Слава завела разговор, которого мне хотелось избежать всеми силами.
Не желал я знать события того ужасного дня, когда её изнасиловали.
Мне совершенно не требовалось никаких подробностей.
Не из брезгливости. Нет! Из обычного, естественного, природного, животного страха.
Мне, мужику, страшно было до дрожи в каждой клетке моего организма.
И я, может и малодушно, хотел отгородиться этого страха.
Уже в самом начале Славиного рассказа, как она вернулась домой, а мать пыталась ее выгнать, хотел сказать:"Стоп!"
Хотел, но не сказал, не смог…
Потому стоически слушал откровения Славика, пытаясь, сдержать бешенный галоп своего сердца. Делал это, понимая, что ей это нужно.
Да, девочке остро необходимо было открыться и выпустить наружу свою боль и смердящий гнойный сгусток негативной энергии, который она копила годами.
Никогда не поверю, что с таким можно сжиться, смириться, принять. Нет! Никогда!
Такое можно просто загнать глубоко внутрь себя, в самую дальнюю ячейку своей памяти, чтобы жить дальше, но все равно помнить, что с тобой случилось однажды…
- Никита, зачем тебе неполноценная женщина? Морально и психически ущербная. Физически испорченная и грязная. Ты никогда не забудешь этого. Своим присутствием в твоей жизни я буду всегда невольно напоминать тебе об этом. Ложась с тобой в постель и прикасаясь к твоему телу этими уродливыми шрамами, будут напоминать тебе об этом…
