Мануил Семенов – В зеркале сатиры (страница 35)
Павел Лаврентьевич процветал. Он сменил уже несколько гроссбухов с печальными записями, понимая, что без них обойтись нельзя. Павел Лаврентьевич боялся вторично толкнуться в ту дверь, куда уже однажды стучался. Со временем он выработал такую стройную систему, которая полностью исключала всякую возможность повтора.
Подсчитывая очередную мзду от родственников и друзей без времени усопших, Павел Лаврентьевич с отвращением вспоминал свое прежнее занятие. Какой же он был дурак, как он безрассудно рисковал! Ведь в вечной спешке его запросто могло придавить свалившимся контейнером и тогда — поминай Шока! А милиция?!
И хотя компаньоны Павла Лаврентьевича для заметания следов перекладывали в контейнеры с лжегрузами настоящую документацию отправителей, хотя в их распоряжении всегда находился прекрасный грузовой автопоезд «Перевозка контейнеров», риск все равно был неимоверно велик. Нет, видит бог, контейнеры созданы не для него! И теперь, завидев на оживленной уличной магистрали громоздкие ящики, украшенные надписями-трафаретами, Павел Лаврентьевич брезгливо отворачивался.
И еще одно сильное чувство переполняло его душу. Чувство бесконечной благодарности к Диогенову. Гениальный человек, ничего не скажешь! Не зря он пользуется у членов кооператива таким уважением, не напрасно солидная доля паевых взносов идет на его содержание! Да что там паевые! Павел Лаврентьевич взял себе за правило регулярно к каждому празднику посылать Теоретику коньяк и отборные фрукты. Он понимал, что рано или поздно ему не миновать обратиться к Диогенову еще раз.
Так и случилось. По истечении года Павел Лаврентьевич вдруг с ужасом убедился, что список не просмотренных им районных газет катастрофически тает. В панике он прибежал к Теоретику:
— Я, кажется, осилил все комплекты. Что делать дальше? Неужели придется бросить это симпатичное похоронное дело, к которому вы меня приспособили?
— Не вижу повода для паники. Думаю, что не каждый день тот или иной район лишается своего наиболее ценного работника.
— Я вас не понял, — невнятно пробормотал Павел Лаврентьевич, тщетно стараясь уловить ход мыслей Теоретика.
— А ведь это так понятно. Вы, надеюсь, посылали свои слезницы не как бог на душу положит, а по определенной системе?
— Да, конечно.
— И убедились, что просмотр некоторых комплектов, если не считать беглого ознакомления с экономикой и культурой того или другого района, был для вас совершенно бесполезным занятием?
— Вы правы. Многие комплекты я сдавал, не сделав из них ни единой выписки.
— А время идет. И, как говорят на востоке, оно преследует человека по пятам. Уловили мою мысль?
— Уловил. Так вы советуете начать все снова?
— Вот именно. Смело идите по второму кругу.
— Да, но работники библиотеки… — смущенно замялся Павел Лаврентьевич. — Не покажется ли им подозрительным, что я требую комплекты, однажды уже просмотренные?
— А за кого они вас там принимают?
— По-моему, за будущего кандидата наук.
— Вот и прекрасно! Скажите им, что в процессе работы нашли прежнюю концепцию, положенную в основу диссертации, ложной, и вам приходится все начинать сначала. В научных кругах теперь это очень модно.
— Спасибо, — прошептал Павел Лаврентьевич, пораженный эрудицией собеседника. И тем обстоятельством, что такая простая мысль не пришла ему в голову самостоятельно, без подсказки.
— Не за что благодарить, — продолжал между тем Теоретик. — И потом вам следует, Шок, учесть ведущие тенденции в административном делении страны. В краях, областях и республиках количество районов не уменьшается, а растет. Следите за новыми административными справочниками Юриздата, сличайте их со старыми и находите новые, еще не использованные резервы. Это ведь тоже сейчас, кажется, модно?
— Совершенно правильно, — подхватил Павел Лаврентьевич. — Еще раз спасибо!
Теоретик готов был милостиво отпустить посетителя, но, когда тот уже взялся за дверную ручку, задержал его на минуту.
— Учтите, Шок, еще одно обстоятельство. Если вы знакомы со специальной литературой, то должны знать, что ничто так не разрушает сосуды мозга, как дубильные вещества, содержащиеся в коньяке. Употребление его для мыслителя равносильно самоубийству. Другое дело — сухое вино…
Павел Лаврентьевич понял намек. И в следующий раз прислал своему благодетелю ящик сухих молдавских вин…
ГЛАВА ШЕСТАЯ,
действие которой происходит в «Рюмочной»
Конечно, сухие марочные вина Молдавии в условиях галаховской действительности первых послевоенных лет были редкостью. И, как любое исключительное явление, редкостью, рассчитанной лишь на узкий круг знатоков, к которому, безусловно, принадлежал Кай Юльевич Диогенов. Основная же масса потребителей была удивительно консервативна в своих вкусах. Отсутствие в местной торговой сети широкого ассортимента напитков ее ничуть не трогало.
Сказывалась тут и известная ограниченность в знаниях предмета, который для краткости иные просто называют выпивкой. Многие, если можно так выразиться,
Вот и сейчас бондарь дядя Костя, зайдя в заведение под наскоро намалеванной вывеской «Рюмочная», не стал пускаться в подробные объяснения.
— Налей-ка мне белого, Надюша, — обратился он к буфетчице.
И та, не долго думая, налила ему сто граммов сорокаградусной. А когда порог «Рюмочной» переступил Васька Рваный, то по его помятому виду буфетчица сразу определила, какая побудительная причина привела к ней Ваську.
— Тебе красного? — спросила она.
Васька молча кивнул и занял место у буфетной стоики. Дрожащими руками он взял полный стакан какого-то плодово-ягодного вина и жадно осушил его. На опухшем лице внука бабки Гриппки появилось выражение блаженства. Григ как-то написал, что однажды, поднявшись высоко в горы и выпив у фермера стакан козьего молока, он испытал эстетическое наслаждение. Васька Рваный в эти минуты переживал состояние, близкое к тому, какое ощутил знаменитый норвежский композитор во время горной прогулки. Слов нет, параллель рискованная, но она показывает, что в понятие прекрасного каждый вкладывает свой смысл. Во всяком случае, посетители «Рюмочной» по длительному опыту знали, что выпить белого хорошо на трезвую, свежую голову, а красное незаменимо для
Оказавшийся здесь случайный посетитель заметил бы еще больший примитивизм в вопросе о закусках. Если не принимать во внимание отдельных лиц, которые имели обычай пить «под материал», то есть попросту утершись рукавом, то каждый посетитель «Рюмочной», опрокинув очередную рюмку, чем-нибудь ее заедал. Но, боже, какая это была закуска! Не проявлялось ни малейшей заботы о гармоническом вкусовом сочетании выпитого и съеденного!
Посмотрите, например, на того же Ваську Рваного. Он успел уже выпить второй стакан плодово-ягодного и теперь что-то жует. Но что? Неужели селедку? Так и есть! Достал из кармана завернутый в обрывок газеты селедочный хвост и теперь обгладывает его. Ну не варвар ли!
А Костя-бондарь, чем он лучше? Выпил водки и теперь сосет леденец. В детство, что ли, впал человек?
Ну а эти, напоминающие по виду железнодорожных грузчиков, люди, чем не дети? Уселись в углу за столом и лакомятся невесть где добытым рахат-лукумом. А в стаканах-то у них — водка! Взять бы этих великовозрастных младенцев за ушко да и отшлепать как следует…
Но ни в ком из посетителей «Рюмочной» такие вот несуразности не вызывают чувства протеста. И даже художник Хлабудский — интеллигентный человек! — взирает на окружающую картину совершенно равнодушно.
Сам он, по обыкновению, пьет коньяк, а его беспородная Жанка лежит в углу и не делает попыток приблизиться к хозяину. Причина ясна: бутербродов сегодня нет, и мир вынужден закусывать оставшейся со вчерашнего дня ряженкой, отхлебывая ее непосредственно из пол-литровой стеклянной банки. А к молочной пище Жанка совершенно равнодушна.
Как мы видим, галаховская «Рюмочная» была довольно заурядным заведением и во всех отношениях типичным для первых послевоенных лет. Она обслуживала свой, выражаясь по-церковному, приход, но сюда частенько заглядывали и проезжающие. Мы уже упоминали о нереализованной, к сожалению, потенциальной возможности для Галаховки стать важным узлом морских путей. Но зато ей повезло в другом. Помимо стальной магистрали, пропускавшей бесконечные вереницы товарных и пассажирских поездов, Галаховка располагала и довольно разветвленной сетью автомобильных дорог. По нескольким довольно прилично устроенным шоссе непрерывно катили через Галаховку пассажирские автобусы, грузовики и легковушки. Случалось, что, достигнув ее пределов, они замедляли торопливый бег, ища удобную стоянку. А самой удобной из них была укатанная до блеска небольшая площадь в самом начале улицы, где помещалась «Рюмочная». Этой улице почему-то дали редкое имя Бабефа, о чем свидетельствовали поблекшие от времени жестяные таблички. Но так ее никто не называл. Бойкая на язык шоферня давно уже переименовала улицу, названную в честь выдающегося деятеля французской революции, в Стопкин-стрит. Нехитрая эта аллегория намекала, конечно, на существование заветной «Рюмочной».