Мануил Семенов – В зеркале сатиры (страница 13)

— Чего этого самого?

— Ну, фуража, про который ты говорил. Чевой-то закусить хочется.

— Топай, хлопец, домой. От жены закуску получишь.

С этими словами Похвистенко легко подтолкнул Костю-бондаря в калитку, а сам отправился обратно на свой пост.

«Так вот, о чем прикажете докладывать? — думал, шагая по шпалам, рядовой Похвистенко. — О Косте-бондаре? Или, может быть, о курице, устроившей переполох на переезде?» Чтобы над ним, не имеющим ни одного служебного проступка милиционером, потом все отделение смеялось?

Похвистенко шел по насыпи, и картина зарождающегося дня не радовала его. Не веселили взгляд свисавшие к самым крышам нежно-зеленые ветви плакучих березок. Не ласкало слух щебетанье лесных птах, начинающих свой трудовой день ранним утренним концертом. Где-то слева оглушительно щелкал пастушеский бич — выгоняли стадо. «Моя старуха тоже поднялась, козу в поле повела», — подумал Похвистенко.

Иногда ему приходилось отступать в сторону, пропуская поезд, и тогда из-под ног с шумом сыпалась щебенка. Но грохот проносящегося товарняка заглушал и этот шум, и щебетание птиц, и мычание стада. А потом снова наступала тишина, только мелко-мелко дрожали рельсы.

Вдруг справа от себя милиционер услышал какой-то плеск. Откуда тут взялась вода? Потом он вспомнил, что прошедшие недавно первые весенние дожди образовали возле самой насыпи болотце. Наверное, птицы, — решил Похвистенко и замедлил шаг. У него создалось впечатление, что плещется утка. Но уток в поселке не было, это он знал твердо. Наконец из-за лозняка показалось само болотце. С краю, примостившись на камнях, нагнулся над водой человек и что-то полоскал. Присмотревшись, Похвистенко увидел: человек полощет снятую с себя рубаху. Сиреневая майка отчетливо обрисовывала худые, костлявые плечи. Рядом на траве лежал нож, тускло поблескивавший в предрассветных сумерках.

Похвистенко стал осторожно спускаться с насыпи.

Услышав шум, человек вздрогнул и поднял голову. На Похвистенко глянуло курносое конопатое лицо Васьки Рваного — внука бабки Гриппки, рыночной торговки и скандалистки, каких свет не видал. Сам Васька тоже не отличался ангельским характером, был первым забиякой в поселке, за что и получил свое прозвище. Его одежда, регулярно повреждаемая противниками, всегда была в большом беспорядке. Но серьезных проступков за Васькой до сих пор не числилось. Что же натворил он сегодня ночью? Участвовал в поножовщине?

— Ты что тут делаешь? — спросил Похвистенко.

— Не видишь, что ли? Решил побаниться с утра пораньше, — ответил Васька. — Аль не нравится? — и потянулся за ножом, чтобы спрятать его.

Милиционер на секунду опередил движение Васьки, схватил нож и сунул в планшет.

— Не балуй, хлопец! — строго сказал он.

— Да ты, Свист, видать, по мою душу явился? Уже стукнул кто?

— Не болтай, чего не понимаешь! — опять строго пресек его Похвистенко. — Скажи лучше, что натворил?

— Человека списал в расход, вот что!

— Болтай поменьше!

— Не веришь? Пойди тогда на дачу к Корабельщику и посмотри, какой у него видик!

Похвистенко не верил своим ушам. Чтобы Васька Рваный решился на такое тяжкое преступление, как убийство, — этого он себе представить не мог. И потом, кто жертва? Человек, который и мухи не обидит.

Прозвищем «Корабельщик» улица наделила тихонького, смирного старичка Мизандронцева. Его старуха целыми днями копошилась в огороде, а сам он плел верши и носил их на базар. Но в здешних местах, лишенных быстрых рек с глубокими заводями, такой товар не находил сбыта. Тогда кто-то из сердобольных соседей посоветовал Мизандронцеву плести не верши, а корзины. И дела у старика сразу пошли в гору — корзины нужны были всем: и садоводам, и огородникам, и грибникам. Старика признали, некоторые даже приходили к нему с заказами на дом. Со всеми он был тих и приветлив.

Единственная странность, какую за ним замечали, — старик любил поговорить о кораблях — на тему, мало волновавшую вполне сухопутных обитателей Галаховки. За эту странность он и получил свое прозвище. И вот, если верить Ваське, Корабельщика не стало.

— Нечего мне тут с тобой болтать, — решил Похвистенко. — Пойдем в отделение.

Васька натянул на себя мокрую рубашку с растекшимися бурыми пятнами крови и покорно зашагал рядом с милиционером.

Путь предстоял неблизкий. Когда они дошли до отделения милиции, уже рассвело. В приемной толпились люди.

— Слышал, Похвистенко, новость? — встретил его вопросом дежурный. — Дерзкий налет на дачу Корабельщика. Старик тяжело ранен и сейчас без сознания. Там, — и он показал на дверь кабинета, — уже товарищи из Москвы.

— А вот и налетчик, — ответил Похвистенко, указав дежурному на Ваську, и повел его прямо к начальнику.

Так закончилось это, поначалу не обещавшее ничего серьезного дежурство рядового милиции Семена Похвистенко.

Допрос начался сразу же. И в самом его начале Васька Рваный сделал такое по меньшей мере странное заявление:

— Прошу записать, что нападение на гражданина Мизандронцева Степана Егорыча, по прозвищу «Корабельщик», совершено мною исключительно по идейным мотивам. Буржуев надо экспроприировать.

Следователь из Москвы удивленно переглянулся с начальником Галаховского отделения милиции, но показание Васьки Рваного записал.

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

где уточняется географическое положение Галаховки, дается краткий исторический очерк и сообщаются кое-какие сведения об ее административном статуте

Есть на карте нашей страны географические пункты, навсегда вошедшие в отечественную историю и в молву, подчас именуемую фольклором.

Не надо быть гурманом, чтобы отличить по вкусу нежинский огурец от любого другого.

Вяземские пряники среди себе подобных не имеют равных.

Тульским самоваром гордится любая русская семья.

И даже о миргородской луже наслышан каждый.

Но скажите мне, пожалуйста, почему слава и известность выпали на долю этих городов, а не иных прочих? Почему именно в Нежине впервые додумались вывести на огородах эдакое пупырчатое чудо, несравненный закусочный деликатес? Почему некий кондитер должен был испечь свой первый пряник именно в Вязьме? Или медник отковать знаменитый ныне повсюду самовар в Туле? И, о боже, отчего, наконец, каждый раз, обходя стороной лужу, мы невольно сравниваем ее с той, которую увидел в тихом Миргороде Николай Васильевич Гоголь?

Естествоиспытатели, философы, историки и социологи скажут, что все явления в мире имеют причинную связь. Эту глубокую, но несколько туманную мысль можно выразить и такой простой формулой: если бы у человека не возникла потребность в чаепитии, не было бы и самовара. А может быть, и такой: в недалеком прошлом лужа занимала в быту людей настолько большое место, что рано или поздно она неизбежно должна была воплотиться в художественный образ.

И все же такое краткое объяснение явно недостаточно, когда мы говорим о Галаховке и сыгранной ею роли в истории, которой посвящена эта повесть. Следовательно, необходима более подробная характеристика данного населенного пункта, коль скоро он попал в сферу нашего внимания. Итак, мы начинаем.

Географическое положение. Если вы выйдете на платформу одного из самых оживленных вокзалов Москвы и обернетесь лицом к юго-востоку, то увидите множество электричек, уходящих в этом направлении. Смело садитесь в любую из них, и она прямо доставит вас в Галаховку. Перед тем как садиться, следует, конечно, приобрести билет. Проталкиваться к выходу надо заранее, иначе не выберетесь из вагона: электричка стоит одну минуту. Но может случиться и так, что вы двинетесь в Галаховку с далекого востока. Тогда надо садиться в поезд, направляющийся на северо-запад.

Таким образом, мы достаточно точно определили географическое положение Галаховки: она находится между востоком и западом, на линии, соединяющей центр России со Средней Азией. Расстояние до Галаховки: от Москвы — десятки, а от азиатских горных вершин и плато — тысячи километров. Каждому ясно, что ехать в Галаховку из Москвы предпочтительнее, чем, например, из Ташкента, Алма-Аты или Фрунзе. Вероятно, поэтому поезда с востока здесь не останавливаются, а путник из далекой Азии, достигнув столицы, совершает попятное движение. И попадает в Галаховку так же легко, как житель Черемушек, Разгуляя или Сретенки.

Природные условия. Местность, на которой расположена Галаховка, — равнинная. Горных хребтов, пиков и каньонов нет, если не считать нескольких оврагов, впрочем, приспособленных галаховцами для хозяйственных нужд: выпаса одомашненных коз и разведения картофеля террасным способом. Высота над уровнем моря ввиду отдаленности последнего никогда не определялась.

Между тем Галаховка имеет выход к морю, поскольку ее восточную часть прорезает речка Македонка. Та соединяется с Пехоркой, Пехорка впадает в Оку, Ока — в Волгу, а оттуда, как известно, лежит открытый путь во многие моря и океаны. Так что при желании галаховцы могли бы обзавестись собственным морским флотом, но ограничились пока флотилией прогулочных шлюпок, курсирующих по озеру, имеющему, впрочем, искусственное происхождение.

Полезных ископаемых не обнаружено, хотя девять десятых территории Галаховки вскопано и перекопано, и тут сотни раз проводилось глубинное бурение с целью устройства артезианских скважин.