Мануил Семенов – В зеркале сатиры (страница 15)
Мужичонка закурил и поинтересовался:
— Откуда путь держишь?
— Издалека! — не пускаясь в подробности, ответил Матвей. — А вы что же, местный житель будете?
— Местный, местный, язви ее мать, — сказал мужичонка. И словоохотливо пояснил: — Прошлой весной хозяйку пришлось похоронить. Детей в приют определил, а теперь вот хозяйствую, как бобыль, язви ее мать.
И мужичонка с ненавистью вонзил лопату в землю. Вскопал он самый пустяк, огромный огород с остатками порыжевшей прошлогодней ботвы лежал еще не тронутым. Матвей окинул его взглядом и подумал: если засадить хорошими семенами да уход дать, осенью можно собрать двадцать — тридцать мешков картошки. «И самим на зиму хватит, — привычно определил он, — и пару кабанчиков выкормить можно». Внезапная мысль обожгла его.
— Послушайте, милейший, а вы не хотите продать ваше хозяйство?
Мужичонка опешил и от неожиданности даже заморгал. Ему эта мысль никогда не приходила в голову. А ведь это как раз то, что ему нужно! Эх, мать честная! Отвязаться от всей этой поехавшей вкривь и вкось рухляди, от этого ненавистного огорода и махнуть куда-нибудь в дальние края, где, по слухам, деньгу лопатой гребут.
— Продать?.. — еле сдерживая внезапный прилив радости, повторил мужичонка. — Отчего же не продать, если цену дадут настоящую. У нас ведь места здесь золотые!
Но последнее, конечно, было сказано для красного словца. Какое уж тут золото, если хочется бежать от него без оглядки!
— О цене можно договориться, был бы товар, — спокойно заметил Матвей.
«Мать честная! — опять внутренне возликовал мужичонка. — Вот оно счастье подвалило! Только протяни руку и бери!»
— Вы все ж-таки, гражданин, всурьез или шуткуете? — еще не веря в открывавшиеся заманчивые возможности, переспросил мужичонка. И тут на него тоже снизошло наитие: — Если всурьез, тогда с вас задаток полагается.
Матвей сунул руку под пальто, отстегнул большую английскую булавку и вынул из пиджачного кармана бумажник. Неторопливо отсчитал пять червонцев и протянул оторопевшему хозяину землевладения.
— Этого пока хватит? А завтра утром жди меня с семьей.
Такая решительность тоже была в духе папаши Лазаря, не раз наставлявшего сына:
«Если задумал большое дело, — не мелочись!»
А предстоящая сделка была для Матвея Канюки не просто большим делом: от ее исхода зависела вся его дальнейшая жизнь.
Получив деньги, мужичонка остервенело кинул к крыльцу лопату, поправил съехавший набок картуз и, повеселев, сказал:
— Пойдемте, уважаемый, я вас провожу.
И, закрывая калитку, скептически оглядев покосившиеся строения, пустынную усадьбу, сказал:
— Супруга-покойница этот хомут на меня надела. А теперь и освободила, сердешная, пусть земля ей будет пухом!
Мужичонка истово перекрестился, и они взобрались на насыпь. Шагая по шпалам, то отставая, то забегая вперед, мужичонка без умолку лопотал о красотах здешних мест, о выгодности крестьянского ремесла, о том, что на этих землях хозяйство может расти как на дрожжах… Но Матвей плохо слушал своего спутника. Он прикидывал, правильное ли принял решение и одобрил ли бы его действия старый Лазарь.
На дачном поезде Матвей добрался до Москвы. Столичный вокзал поразил его громадностью и многолюдностью. Что-то подобное видел он в степном городе У-ске, где ему доводилось бывать уже взрослым в дни больших престольных праздников.
Долго бродил Матвей из зала в зал, перешагивая через спящих прямо на кафельном полу людей, пока в одном темном углу, около источающих густой пар кипятильников, не обнаружил семью. Дети, разметавшись на узлах и баулах, безмятежно спали, а жена Агния Леонидовна, усевшись рядышком с ними, бдительно несла неусыпную вахту.
Увидев Матвея, она всхлипнула:
— Я так и знала, так и знала, что кинешь нас, как кутят. Пропали мы, совсем пропали!..
— Не реви, дура, — остановил ее Матвей. — Я дом купил. Завтра же и въедем под свою крышу.
Наутро они погрузились в вагон дачного поезда и добрались до той станции, где Матвей отстал от поезда. Понадобился всего один день, чтобы оформить в поселковом Совете купчую. И семейство Матвея Канюки навсегда осело в Галаховке…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
повествующая о кооперативном плане и его своеобразном преломлении в конкретных исторических, географических, а также экономических условиях Галаховки
Многие семьи снимались тогда с насиженных мест.
Их несло по широким стальным магистралям, будто прошлогоднюю сухую листву, словно преследуемые упорным ветром кусты перекати-поля. Они брали с бою перегруженные составы, штурмовали большие узловые станции и захудалые полустанки, доводя сбившихся с ног, охрипших от бесконечных перебранок железнодорожников до полного изнеможения. Лавина была неудержима и абсолютно неуправляема. Никогда нельзя было определить, куда повернет она: потянется ли с запада на восток или вдруг, словно повинуясь чьей-то прихоти, резко изменит направление и устремится на север. Прогнозирование пассажирских перевозок в этих условиях становилось делом столь же малоэффективным, как гадание на кофейной гуще. Да и редко кого тогда занимало это прогнозирование. Забота была другая: справиться с неизвестно по какой причине возникшим всесокрушающим потоком пассажиров.
Нынешним путникам, отправляющимся в плацкартных, купейных и мягких вагонах, полезно было бы знать, что в описываемые нами времена железнодорожный сервис был поистине сведен к минимуму. И включал только два вида услуг:
а) пассажиру обеспечивалось жесткое место и
б) ему предоставлялась возможность бесплатно получать в пути кипяток.
Что касается жесткого места, то это надо понимать не в переносном, а в буквальном смысле слова. Если бы в то время кто-нибудь потребовал у проводника матрац, накрахмаленную простыню, белоснежный пододеяльник, проводник решил бы, что пассажир определенно
Не так просто обстояло дело и со второй услугой. Чтобы обеспечить всеобщее чаепитие, следовало на очередной станции мчаться в тот конец перрона, где стояла будочка с надписью, исполненной иногда еще с соблюдением правил старой орфографии:
Целая индустрия поставляла проезжающим этот фыркающий и обжигающий продукт первой необходимости. Но и потреблялся он в количествах совершенно неимоверных. Жаль, не сохранилась статистика того времени. Она бы показала, что по количеству поглощаемого кипятка на душу пассажира в конце двадцатых годов мы уверенно занимали первое место в мире!
Но чьи все-таки желудки и души согревал тогда добрый кипяточек? Кто пробавлялся им, трясясь на вагонной полке и с тоской вспоминая домашние разносолы?
Это были разные люди, но среди них встречалось немало и таких, как Матвей Канюка.
Период нэпа к тому времени официально считался закончившимся. Прекратили существование концессии, позакрывались тресты и фирмы со смешанным капиталом, частные фабрички и торговые заведения. Но остались бывшие хозяева и хозяйчики, со скрежетом зубовным уступившие свои позиции, но не утратившие надежд на лучшее будущее и сумевшие припрятать кое-что из накопленных богатств.
Коллективизация была повой грозной бурей, обрушившейся на них. «Ликвидируем кулачество как класс!» — гремело над их головами. Это было пострашнее фининспектора с налогами и ликвидкома, описывавшего станки на полукустарных фабричонках. Сегодня берутся за куркулей, за «крепких» хозяев, а завтра могут добраться и до них, бывших суконщиков, кожевников, лесоторговцев. Ведь если хорошенько разобраться, то к какому классу их можно отнести? Не к пролетариям же!
Тогда вот и покинули они теплые гнезда, тогда и понесло их по разным путям-дорогам…
Поток не может быть бесконечным. Где-то сила инерции ослабевает, и он, подобно волне, достигнув песчаной отмели, растекается мелкими ручейками, оставляя после себя пену и мусор. Галаховка оказалась именно такой отмелью.
Только, в отличие от обычных отмелей, она была защищена обильной порослью хвойных и смешанных лесов, что составляло дополнительное удобство для поселенцев, не желавших, по понятным причинам, обосновываться на виду у всех. Колонизация Галаховки шла быстрыми темпами. И вскоре она уже представляла собой довольно крупное поселение, раздавшееся вширь по обе стороны пересекающей его железной дороги.
Но, кажется, пора нам от общих рассуждений перейти к конкретным событиям и посмотреть, как они развивались дальше.
Матвей Канюка собрал с прилавка кости, остатки мяса, помыл руки в рукомойнике, снял фартук и хотел уже захлопнуть витрину, как кто-то постучался в лавку.
— Кто там? — спросил Канюка и, на всякий случай пододвинув к себе остро отточенный топор, откинул крюк.
Вошел человек. Его можно было принять за рыночного контролера, за агента угрозыска, за фантазера наконец. Им он и оказался.
— Товарищ Канюка, — сказал человек, — я пришел сюда, чтобы исправить оплошность местных властей. Наблюдая за вашей работой, я пришел к заключению, что Галаховка еще никогда не имела такого отличного мясника, как вы. Я поздравляю вас. Виват! Правда, работаете вы несколько грубовато. Пересортица мясопродуктов — прием, достаточно хорошо изученный торговой инспекцией…