Малькольм Лаури – Услышь нас, Боже (страница 42)
– В Германии, Англии – красные фонари, – говорил тем временем синьор Салаччи. – Римляне придумали лучше. Детородный орган снаружи, как знак.
Что ж, Сен-Мало практически стерт с лица земли, Неаполь лежит в руинах, а мужской член, знак его древнего помпейского борделя, сохранился в веках. Впрочем, почему бы и нет?
– Змеи Эскулапа снаружи, там лекарь… – продолжал гид. – Аптека и общественные бани… Воинам и студентам – по сниженным ценам. Перед самой войной, во времена Муссолини, все так и было. Обычная цена – пятнадцать лир. Для студентов и военнослужащих – полцены, семь пятьдесят… но дешевизна всегда опасна… Аптека и общественные бани, – он указал в сторону Вико-деи-Лупанаре. – В южной Италии очень распространена гонорея. У семидесяти процентов населения была гонорея, но теперь, с американским пенициллином… вжик, и нету за несколько дней! – поэтому точный процент неизвестен.
Родерик задумался… Муж, на выдумки богатый, научился вылечивать гонорею за двадцать четыре часа. «От всякой напасти верное средство себе он нашел!»[141] И при таком верном средстве обрел удивительную возможность каждый день подхватывать триппер нового вида, не повторяясь в течение семидесяти двух дней, а на семьдесят третий, возможно, словить некую ранее неизвестную, уникальную разновидность.
– Винная улица, улица женщин, общественные бани, – декламировал гид угрюмо-торжественным, почти библейским речитативом. – В Помпеях платили вперед. Многие приходили. Чужеземцы. Странники, матросы. Не говорили на латыни. Но римляне нашли простой способ. В каждой комнате на стене был рисунок. Разные позы. И человек выбирал, что он хочет. Да, улица женщин, вина и песен! Погодите, – добавил он, предостерегающе подняв палец, когда Родерик вроде бы собрался что-то сказать. – Каждая улица символична. Все они прямые. Идут с запада на восток или с севера на юг. Кроме извилистой улицы, улицы вина и женщин… Пьяный может и потеряться, сказать: «Не знаю, куда я забрел. Не знаю, где я сейчас». Вот поэтому улицы были прямые, кроме редких кривых, и никто не терялся. Sì, – сказал гид, уводя их по Вико-деи-Лупанаре в сторону улицы Аббонданца. – Все улицы прямые, кроме редких кривых, и никто не терялся, – он решительно покачал головой.
…Последнее воспоминание Родерика об Эридане: грандиозный пожар. Танкер «Салинас» тихо-мирно выгружал сырую нефть на причале у нефтеперерабатывающего завода, трубы на корме невинно дымили, а потом – бах! – причал содрогнулся, взревели сирены, будто внезапно настал неурочный обеденный перерыв; танкер бесшумно отошел от пристани, точнее, резко отпрянул, обрывая швартовы, и пламя на судне вроде бы не разгорелось, но над самим заводом взметнулся на высоту тысячи футов гигантский гриб черного дыма: бах-бах-бах! – взрывались бочки с нефтью, грохот взрывов был слышен аж за две мили, и видны струи пены из огромных брандспойтов; бах! – товарняк промчался на всех парах по территории завода; бах-бах-бах! – с причала Уилдернессов они наблюдали за пожаром, который охватил все побережье и выглядел чудовищной катастрофой, у Родерика так дрожали колени, что он еле удерживал в руках бинокль; бах! – и «Салинас» неподвижно замер прямо напротив залива, а пожар все усиливался, треск огня, рев сирен не смолкали ни на секунду, пламенеющее диминуэндо[142], а спустя полчаса из города прибыл великолепный пожарный катер с башенкой-вышкой, как бьющий копытом конь, как справляющий малую нужду динозавр, спасательный плот, средневековая, но вместе с тем сверхсовременная фантазия, творение Леонардо да Винчи – и катастрофы удалось избежать, главное – чтобы не загорелась разлитая по воде нефть; и решетчатый мол заводского пирса четким геометрическим силуэтом проступил сквозь клубы дыма и пара; самолеты летали туда-сюда, пытаясь сфотографировать пожар для газет; и «Салинас», на борту которого, кажется, не было ни души, отходил малым ходом, медленно и виновато, прочь в направлении Порт-Бодена; потом волнение улеглось, и до самого вечера – небо безумного цвета, солнце точно раскаленная втулка гигантского колеса с черным диском и радужной шиной, плывущий над водой едкий запах сгоревшей нефти, ближе к ночи любопытствующие зеваки подгребли к шипящей пристани на веселых лодках, а следующим утром, ей-богу, хотя причал наполовину выгорел, «Салинас», все так же медленно, тихо и виновато, вернулся из Порт-Бодена к нефтеперерабатывающему заводу – коттедж на противоположном зеленом берегу неспешно сдвигался от носа к корме, минуя мостик, минуя грот-мачту, минуя дымовую трубу, пока танкер с опаленным огнем, почерневшим от копоти правым бортом медленно и виновато, словно крадучись, подбирался к заводскому причалу, на обломках которого вдалеке тонкой белой линией все еще поблескивал одинокий брайндспойт; «Салинас», идущий к причалу, напоминал горького пьяницу в тяжком похмелье, что прямо с утра возвращается в бар, откуда его выгнали вечером накануне: флаг компании, неубедительно делавший вид, будто он гордо реет на низкой фок-мачте, походил на потрепанный галстук, наспех завязанный дрожащей рукой, американский флаг на корме уныло обвис в совершенно безветренном воздухе хмурого раннего утра, точно «хвост» незаправленной в брюки рубашки, и сразу было понятно, что танкер, будь его воля, обошел бы завод по широкой дуге, но обойти не получится, это тоже понятно (ведь так тянет зайти), и при всем омерзении к себе, подобно изрядно побитому, но не побежденному хитроумному Дон Кихоту – из-за каких-то бесчинств, приключившихся здесь накануне, о которых он знать не знает или напрочь не помнит (но в любом случае вся вина за вчерашний дебош будет возложена на него), лучше бы пройти мимо на цыпочках, не привлекая внимания, но уже в следующую секунду – видит Бог, нынешним утром ему хватило и мужества, и силы духа, смело приблизиться к раздраженному и уставшему нефтяному трактирщику, – танкер во всей своей хмурой похмельной красе пришвартовался к полуразрушенному заводскому причалу, словно оперся локтем о разбитую барную стойку, точно на том же месте, что и вчера… «Так вот, дружище, как я уже говорил, пока нас так грубо не прервали…» И стоял на приколе до позднего вечера, точно на том же месте, с беззастенчивым и вызывающе разудалым креном на правый борт – и как будто болтал без умолку, доверительно наклонясь к причалу. А следующим утром – вот вам и символы и предчувствия беды! – рассвет в чистом небе был свежим и ясным, волны в белых барашках пены бились о пристань у нефтеперерабатывающего завода, и причал выглядел совершенно неповрежденным, «Салинас» отбыл восвояси и продолжал свой невинный поход где-то на синих просторах Тихого океана, его похмелье прошло без следа, и пожара будто вовсе не было, запах гари рассеялся, грохот прекратился, сирены умолкли, осталась лишь свежая зелень леса да бледно-серый дымок лесопилок на фоне зеленых холмов, небо утратило безумные краски, горы были высокими, море – синим, холодным и чистым, и над всем этим великолепием светило невинное солнце…
– Где слишком много религии, там погибель. Красные, белые фонари и детородный орган снаружи, – задумчиво пробормотал гид, обнаружив на мостовой перед некогда респектабельным лупанарием еще один указатель. – Формальности! – Он внимательно рассмотрел этот теперь бесполезный, необычный знак, возможный предшественник всех будущих уличных указателей. – Человек спрашивал: «Как мне найти этот дом?» Ему отвечали: «Дойдешь до фонтана, и там в тридцати шагах влево, прямо на мостовой, должен быть указательный орган». Человек шел… – Гид изобразил пантомимой, как именно шел человек. – Заходил внутрь. Там внутри все культурно, все чисто, отдельные комнаты для любви, прекрасный сад, где можно пройтись для начала, чтобы накопить возбуждение… – Синьор Салаччи устал и на минутку присел отдохнуть на обломках разрушенной стены. Мерзость запустения, стоящая на нечестивом месте. – Очень грязные улицы, – добавил он, когда они пошли дальше. – Контрасты во всем. Упадок Римской империи начинался с Помпеев… Древний мрамор разбит, – горестно произнес он и указал на печальный одинокий бюст, омытый ярким солнечным светом. – Копия Аполлона… по размеру такая же, но… – Гид втянул щеки, изображая тонкое вытянутое лицо. – С женоподобным лицом, потому что у греков все было изящным и нежным, а у римлян таким… – Он взмахнул растопыренной пятерней в воздухе под подбородком: – С бородой.
– Римлян погубила их страсть к величию, – продолжил он чуть погодя. – Каждое преувеличение в жизни есть поражение, а значит, падение неизбежно… Как вы видите сами, – сказал он, указав на пример данного феномена, – известняк крепче мрамора. Мрамор крошится со временем, известняк держится дольше. Осторожнее, джентльмены, тут поворот! – Гид обогнул одиноко стоящую дорическую колонну доримского стиля. – Каламбур, – пояснил он. – По-английски