Малькольм Лаури – Услышь нас, Боже (страница 44)
Они прошли мимо конторы компании «Росслиновский Парк – земельные участки и застройки» –
«Осторожно, дорожные работы!» – гласила надпись. «Неукрепленные обочины», «Проход запрещен», «Частная собственность»: шоссе здесь было до середины разрыто, и траншеи там, где был ручей и цвели все цветы лесной весны, заполнялись трубами, которые несли воду, и все коммерческие удобства, и сантехнику цивилизации в их некогда дикий и уединенный приют. Здесь на особенно свирепой вырубке, поросшей редким репейником и огромными одуванчиками, они увидели своих чижей, выклевывавших семена репейника, и остановились. В стайке была и какая-то новая птичка, похожая на маленького желто-черного воробышка, и Примроуз снова бросилась через шоссе, поглядывая то на птиц, то на Сигбьёрна, который пошел за ней.
– Смотри! Сосновый соболек!
– Собольки – это такие крысы.
– Да. Но есть еще и птицы…
– Наверное, корольки?
– Ну, конечно. Но что он делает тут, на побережье? Они ведь живут в горах. Какая прелесть!
Королек упорхнул, и они пошли дальше мимо теперь уже, слава богу, последних участков омерзительного Росслиновского Парка и маленького нового «кафе-бара» – Сигбьёрн посмотрел на него с бесконечной ненавистью, так как было воскресенье, а впрочем, все равно заказать можно было бы только кока-колу или лимонад, – мимо большой новой школы, гигантского бетонного бруска мнемонических мук, и добрались до отрезка сравнительно не испорченной дороги. Но что он, собственно, подразумевает под «относительно не испорченной»? И ужас – вполне ли он обоснован? Канада ведь слишком большая страна, чтобы ее можно было так просто испортить. Но ее легенды, почти вся значимая и героическая часть ее истории была историей порчи в той или иной форме. Однако человек не птица и не дикий зверь, в каких бы глухих дебрях он ни обитал. Покорение этих дебрей на деле или в мыслях было частью процесса его внутреннего самоопределения. Старинная беда, вновь обернувшаяся правдой: прогресс оказался врагом, он не делал человека ни счастливее, ни увереннее. Губить и опошлять стало привычкой. И не то чтобы (хотя они и обрели какое-то подобие покоя, какое-то подобие рая, которого теперь снова лишались) они вполне сознательно искали покоя. Тем не менее он невольно вспоминал о зеленой прелести их погибшего леса и т. д. и т. п. – все эти враждующие штампы назойливо закружились в его мозгу, когда он последовал за Примроуз, которая нашла бочажок, еще хранивший воду ручья, и там, укрытые от летней пыли и жары, над влажным изумрудным мхом, густо голубели незабудки, а возле росла вероника.
Но Сигбьёрн не мог спуститься и нарвать их для нее, он не мог даже вспомнить названия, хотя веронику он первым нашел в июне и опознал. Сейчас не надо их рвать, сказала Примроуз, они все завянут даже раньше, чем они доберутся до Дарк-Росслина; вот на обратном пути… И тут она увидела златоцвет, – он рос в гуще жемчужных бессмертников, первый златоцвет в этом году. Его они тоже сорвут на обратном пути.
– Я все больше и больше сомневаюсь… – сказал он.
– В чем?
– Что я сумею найти этот дом.
– Но я же позвонила сегодня утром таксисту. Ты ведь сам мне велел. Я сказала, что мы зайдем к нему днем. Он же знает, где это?
– Я не выдержу, – сказал Сигбьёрн. – Эта его многозначительная усмешечка… – добавил он.
– Вон его дом, милый. Пойдем, и скоро все будет уже позади.
– Кроме того, мне хотелось бы сэкономить деньги.
– Сэкономить?!
– Не сердись. Я убежден, что сумею его отыскать, – сказал Сигбьёрн, останавливаясь на перекрестке. – По-моему, он там – выше по склону и налево.
– Ну… а далеко это? – спросила Примроуз с сомнением в голосе.
– Не очень. Ну… может быть, расстояние и порядочное, но ведь, если мы не найдем дома, всегда можно вернуться и поехать на такси.
Примроуз постояла в нерешительности, потом взяла его под руку, и они свернули на боковую дорогу. Дорога была грунтовая и пыльная, но, во всяком случае, теперь они избавились от непрерывного потока машин и от таксиста, а потому Сигбьёрна немного отпустило и он даже почувствовал что-то вроде надежды. Однако даже такое вторжение таксиста расстроило его и смутило. Зачем он вообще попросил Примроуз позвонить таксисту? Должно быть, вспомнил он о нем в связи с прошлым воскресеньем, но какое отношение имел он к цели их прогулки, оставалось неясным. Тем не менее он был достаточно твердо уверен в существовании какого-то отношения и счел, что Примроуз следует позвонить. А впрочем, он просто мог думать, что не сумеет проделать весь этот путь пешком.
Дорога сначала недолго спускалась к морю, затем повернула вправо, потом влево, а теперь перед ними высился длинный крутой холм. Сигбьёрн глядел на него с тоскливой растерянностью, потому что холм казался совсем незнакомым. Неужели он действительно шел здесь тогда? А может быть, следовало свернуть влево, как предлагала Примроуз? Он колебался, прислушиваясь к отдаленному шуму шоссе: клаксоны пели, как оркестр губных гармоник.
– Нет, я уверен, что это та дорога. Пошли! – сказал Сигбьёрн, и они принялись упрямо взбираться на холм. Теперь, когда снующие машины остались позади, на них со всех сторон ринулось убогое безумие предместий: приплюснутые, безобразные дома, расчищенные участки, жалкие, голые, оставленные без единого дерева – без тени, без уединенности, без красоты – или же загроможденные полусожженными вывороченными пнями и мусором. «Перекур», «Дело в шляпе», «Приют друзей» (снова!), «Ваш приют», «Гнездышко» и венчающий все шедевр – «Тетушка Рада». Но за каждым из этих буржуазных ужасов еще высился темный лес, выжидая – как хотелось бы верить! – часа мести.
Они медленно взбирались на холм, и теперь Сигбьёрн начал потеть по-настоящему, потому что тут стояла жара, душная и влажная – воздух казался загустевшим, и его трудно было вдыхать, и у него снова разболелся бок. Он тревожно оглянулся на Примроуз, которая сняла свою алую вельветовую куртку и, хмурясь, дышала тяжело и хрипло – она любила пешие прогулки, но взбираться по склонам терпеть не могла и теперь сознательно давала ему это почувствовать. Сигбьёрн продолжал идти, но он уже убедился, что она была права: дорога повернула от Дарк-Росслина и вела теперь назад, к их дому. Но, правда, на самом повороте слева изгибалась деревенская деревянная арка с надписью: «Курорт Уайтклифф, школа верховой езды, суточный и почасовой прокат лошадей. Буфет».
Сигбьёрн расстроенно подождал Примроуз.
– Ну, – спросила она, – ты был тогда в Уайтклиффе?
– Не думаю… Нет.
– Но уж это ты запомнил бы! – она указала на арку.
– Не знаю… Но ведь можно пойти и посмотреть.
– Иди ты. А я посижу тут и отдышусь немножко.
На истоптанной конскими копытами дорожке за аркой его обступили высокие кедры и пихты; тут было прохладней – ветерок с моря освежал воздух, а потом он увидел далеко внизу бухту, и почему-то это его подбодрило. Ниже дорожки справа виднелись конюшни, люди садились на лошадей и слезали с них, перекликались, а молодая парочка направилась вверх по склону в его сторону. «Что я должна делать?» – «Потяни за правый повод, и она сама все за тебя сделает». И это было правдой: стоит сесть на лошадь, и она сама все за тебя сделает – даже сбросит тебя. Сердиться на место, где можно взять напрокат лошадь, было трудно, как и увидеть в школе верховой езды симптом современности. Они с Примроуз постоянно говорили о том, чтобы вместе ездить верхом, хотя ни разу так и не собрались этого сделать. А насколько лучше было бы истратить эти деньги тут, с ней… ну, смотреть больше незачем – он твердо знал, что в прошлое воскресенье тут не был; и он пошел назад.
– Ведь Гринслейд, кажется, живет теперь здесь… где-то в Уайтклиффе, – сказала Примроуз, когда он вернулся к арке.
– Как будто… Да.
– Так отыщем его. Он наверняка знает, где это.
– Нет! – сказал Сигбьёрн. – Нет. Я сам его найду. Бога ради! Или вернемся к таксисту. Ну, идем.
– Но Гринслейд же был с тобой! Он, конечно, знает…
– Нет! – Сигбьёрн в отчаянии посмотрел на уходящий вниз склон. – Ты ведь сама сказала, что нет. Ты сказала, что предпочтешь отправиться прямо в ад, лишь бы больше не видеть Гринслейда.
– Гнусный тип.
– Тявкает о благах цивилизации. Как легко говорить о благах цивилизации людям, которые и понятия не имеют о куда большем благе – вообще с ней не соприкасаться!
На полпути вниз по склону Примроуз неожиданно взяла его за локоть.
– Сигбьёрн, посмотри… вон там! Эти птички со светлыми полосками на хвосте.
– Полевые воробьи?
– Нет. У них меньше белого. Как же они называются?
– Коньки. Какой-то вид коньков. Горные коньки, – сказал Сигбьёрн, когда птички опустились па ольху рядом с дорогой. – Ага! Видишь, как они дергают хвостиками?
– Какой ты умный… – Примроуз крепко прижала его локоть к своему боку. – И мужественный. Ты просто замечательный. Я знаю, как тебе это противно.