Малькольм Лаури – Услышь нас, Боже (страница 34)

– Коснахан?

– Да, Драмголд.

– Это все суета и тщеславие, Коснахан. Этот визит не имеет смысла, по крайней мере, того смысла, какой ты в него вкладываешь. А вот что ты не смотришь, куда идешь, как раз таки имеет смысл…

– И вряд ли меня напечатают в Турине, независимо от выплаченного аванса.

– Какая разница? Ты все равно не поедешь в Турин. Лучше сходи посмотри на павлинов…

– Не надо павлинов, Драмголд. Хватит с меня дурных знамений!

– …чтобы воочию убедиться, насколько тщеславны бывают Божьи твари!

Nel mezzo del cammin di nostra vita mi ritrovai in… А вот и сумрачный лес, bosca oscura. Иными словами, вилла Боргезе, или, возможно, этот участок носил название парка Умберто – тенистое пространство с темными кипарисами, густыми вечнозелеными и хрупкими лиственными деревьями, которые выглядели так, будто никогда не сбрасывали листву, и контраст света и тени здесь был особенно интенсивным. Коснахан сделал почти полный круг от того места, откуда начал свой путь, – до Порта-Пинчиана и ресторана «Тарпейская скала» отсюда не больше пяти минут ходу, но раньше ему почему-то не приходило в голову заглянуть в сады виллы Боргезе. Действительно странно, ведь стоило лишь немного пройтись по парку – и мрачные мысли рассеялись. В высокой траве, среди маков и прочих цветов, лежали в обнимку влюбленные парочки. Конные полицейские, словно конные статуи в замедленной съемке, неспешно патрулировали парковые аллеи под сенью деревьев, где среди пешеходов попадались и ездоки на мотороллерах, правда немногочисленные. Тени от кипарисов были густые, насыщенно-черные, а не легкие и воздушные, как в Булонском лесу, а усеянная маками зеленая трава даже близко не напоминала окультуренный газон и достигала местами чуть ли не фута в высоту. В небе все еще бледно светила послеполуденная луна. Vota Garibaldi, vota de Gasperi[122], – снова призывали надписи на стене. Гарибальди. Гм… Бедный старина Джон. Нужно непременно послать ему открытку на Рождество. Коснахан перешел через дорогу. Он высматривал павлинов в тени под деревьями, когда-то он видел их в Бертон-Вудс в Англии, но здесь пока что не видел (в пансионе он краем уха слышал фразу «такие прекрасные павлины в здешних садах» и предположил, что имелся в виду знаменитый парк виллы Боргезе) и вдруг ощутил странный толчок изнутри, как при поисках воды, но не когда лоза опускается вниз, а когда ты сам чувствуешь, что вода где-то рядом, – не совсем то же самое, но очень похоже. И, как бы в ответ на это ощущение, за утыканной шипами полусферой ренессансных ворот, за симпатичной лужайкой с каменными сатирами, его взору предстал вход в зоопарк.

Коснахан вошел вслед за монахинями, сопровождавшими десяток малышей. Зоопарк был, без сомнения, тот самый, и как глупо с его стороны, как на него непохоже, что он об этом забыл, не потрудился навести справки и не пришел сюда раньше, ведь точно пришел бы; казалось, нечто неосознанное или даже более сильное и таинственное притянуло его сюда только сейчас, тогда как обычно, оставшись один в большом городе, где наряду с прочими удовольствиями есть зоопарк, он первым делом, после бара, направлялся именно туда. И хотя мысль о зверях и птицах в клетках, об их отлове или отстреле (он сам превосходно стрелял, но никогда не охотился) причиняла Коснахану боль, его любовь к диким животным и вообще к дикой природе, зародившаяся в детстве на тогда еще диком острове, была безусловной и искренней. Он признавал, что существуют злые животные, как существуют злые люди… да, он готов это допустить и, быть может, зайти еще дальше в своих сведенборгианских умозаключениях. Молчаливый Лимон и тот довольно злой, в чем-то даже зловещий, что не мешало им с Лави любить кота, признавать его лунные достижения, ночные кошачьи ритуалы и явно завышенное самомнение как проявление особой магии его лунного племени… Но так или иначе, что бы ни привлекло его к этому месту – пусть даже лишь ироническое ощущение собственной исключительности как представителя крайне редкого вида, – то ли по знаку небес, то ли по зову преисподней, то ли того и другого вместе, но Коснахан пришел в зоопарк и был этому рад. Он пришел сюда в поисках утешения и, кто знает, может быть, для того, чтобы утешить плещущихся в бассейне тюленей, рыщущих в недоумении по вольеру белых медведей и беспокойных шизофренических львов, внутри каждого из которых, без сомнения, заперта часть души американского писателя родом с острова Мэн. Кстати, вот и павлины. Белые, в двух отдельных смежных клетках, по паре птиц в каждой: но, увы, пары не те; этакая международная карикатура, полная неразбериха в павлиньем мире: пока пава из одной клетки и павлин из другой обменивались яростными поцелуями через проволочную сетку, их брошенные партнеры предавались отчаянию – самка сидела, нахохлившись, а отвергнутый самец расхаживал по клетке, распустив хвост, с криком, похожим одновременно на рев и на визг, и все это время невозмутимый работник зоопарка потихонечку убирал из их общего насестного помещения яйца, отложенные неверной супругой…

¹[123]

Судя по надписям на табличке, для наблюдения за кормежкой животных еще слишком рано, и Коснахан отвернулся, чувствуя, что своим человечьим присутствием нарушает уединение павлинов, и пошел в направлении, приблизительно указанном двумя белыми табличками, расположенными одна над другой: верхняя гласила Rapaci, нижняя – Equidi. Хищники, подумал он, и equus, equi, лошадь; стало быть, там будут зебры и им подобные. Коснахан улыбнулся, довольный своей сообразительностью. Чувствовал он себя уже гораздо лучше. Рассматривал льва над ковром из полевых цветов. Крошечные белые ромашки, алые маки и сиреневые колокольчики росли иногда прямо в клетках. И там, за цветами, за глубоким рвом, в живописном скалистом логове, в послеполуденном зное спал лев. Хотя часы на фасаде ресторана показывали почти пять, солнце палило нещадно, и Коснахан вспомнил свои тропические дни в море и как он благодарил судьбу, что служит помощником корабельного плотника, а значит, работает днем и завершает работу как раз в самую жару, и это вовсе не полдень, а время между шестью и восемью склянками пополудни, то есть примерно полтора часа назад, – и в этот миг он опять ощутил, еще сильнее прежнего, тот же знакомый толчок в самых глубинах своего естества… В том плавании, о котором он сейчас вспоминал… Он увидел табличку с надписью: Elefanti. Коснахан ускорил шаг, вдыхая запах слонов и роз. Дорожка к слоновьим вольерам сейчас находилась в тени, хотя сами звери оставались на солнце. И вдруг, словно по волшебству – неужели? – он увидел…

Так вот, он увидел, что служитель зоопарка подбрасывает сено двум слонам в двух разных вольерах, подцепляя его вилами из большой кучи. Время кормежки еще не наступило, но слоны все равно получили дополнительный полдник, и это хорошо. Вольеры были просторные, без крыши, хорошо и разумно устроенные, обнесены снаружи высоким прочным чугунным забором с шипами на прутьях, который отделяла от дорожки полоска газона шириной в несколько футов. Слоны качали хоботами в унисон, тянулись к сену, хватали его и спокойным, изящным жестом подносили к своим добродушным, чуть ироничным ртам. В перерывах они приветственно вздымали хоботы кверху, как бы подгоняя человека с вилами или укоряя – в добродушной манере – двух детишек, которые, несомненно без злого умысла, пытались скормить им газету через прутья решетки. Оба слона вроде бы принимали угощение вполне терпимо, но потом с отвращением бросали газету и возвращались к сену. Один из них легонько пнул скамейку, стоявшую в вольере, точно говоря: жаль, что ты так плохо воспитан, малыш! Но даже этот молчаливый упрек был сделан со степенным достоинством и невероятным терпением.

«Слон!» – подумал Коснахан. Если есть в мире создание, что свидетельствует о существовании всемогущего Бога и о Его необузданном юморе, так это именно слон, чудесным образом сочетающий в себе гротескное и возвышенное, даже если, согласно Виктору Гюго[124], всемогущий Господь в таком случае предстает настоящим романтиком, и, сказать по правде – ни в коем случае не оскорбляя Создателя, – разве Он может не быть таковым, помимо всего прочего?

Слонов принято поэтизировать, и много чего написано об их памяти, долголетии, верности, терпении и разумности, об их нежной заботе о потомстве и неограниченной силе в качестве подневольных рабов, как в мирное, так и в военное время, на службе у человека. Поскольку в неволе они годами безропотно позволяют маленьким детям кататься на своих спинах или кормить их бумагой – Коснахан порадовался, что смотритель пресек их забаву, так как сам не сумел бы им попенять по-итальянски, – им приписывают добродетели терпения, любви и благодарности в человеческом понимании, как будто слон существует только для пользы или развлечения человека. Если же вдруг происходит несчастный случай с увечьем или даже гибелью человека, слона называют плохим и отстреливают, дискредитируя тем самым весь слоновий род. А это несправедливо.

Ведь слон, кстати сказать, это слон, и, как и в случае с человеком, никто точно не знает, как и почему он впервые появился на свет, и хотя есть какие-то общепринятые догадки, Коснахан был уверен, что на самом деле все происходило совершенно иначе. (Наши представления об эволюции, по сути, всего лишь домыслы, и, как говорил великий Мандзони, из изобретений простого народа образованное сословие заимствует то, что может приспособить к своим идеям; из изобретений образованного сословия простые люди заимствуют то, что способны хоть как-то понять, и из всего этого хаотичного месива образуется общественное неразумие, которое мы называем общественным мнением.)