Малькольм Лаури – Услышь нас, Боже (страница 33)
Возле двери висела табличка «
Бармен объяснил, что надпись на вывеске означает: «Кто убил дрозда?»[115] Но зачем она здесь, так и осталось загадкой.
Да, история была и вправду печальная, Коснахан расплакался, когда впервые ее узнал. В ранней юности он прочел странный рассказ с таким же названием, что-то о красоте природы и о том, как люди убили ее уродством, машинами и собственным человеческим духом. Что-то вроде того. Тогда рассказ произвел на него сильное впечатление и чем-то напомнил ему собственное сочинение о заводских трубах Элефсиса. Но сейчас, потягивая граппу, Коснахан вспоминал давние строки: «Я – твой умирающий материнский язык, первая речь этой островной расы. Это я не пускал иноземцев сюда…»[116] Он схватился за ручку и начал писать:
«Мой прадед, Коснахан Керги Кронкбейн из Баллабега родился в 1816 году, на Кронкбейн-стрит в Дугласе… Будучи также поэтом, он питал живой интерес… к естественной истории. В шестнадцать лет он поступил в Эдинбургский университет… В 1832 году занялся исследованием естественной истории острова Мэн… Истинный мэнец и патриот, гордившийся, что в его жилах течет только мэнская кровь… посетил Францию, Швейцарию, Германию, Алжир, непрестанно изучая естественную историю… в 1844 году был назначен государственным палеонтологом… Память о нем увековечена… мраморным бюстом. Его поэзия, по общему мнению, грубовата, но энергична».
И буквально в следующую минуту правнук столь славного человека – с чувством неподдельного облегчения, без нервозности, которой ожидал, с поистине безмятежной уверенностью в себе – уже стоял в ожидании в прохладном и тихом офисе своего итальянского издателя в Риме на улице Оффичино-дель-Викарио. Стало быть, вот. Он на месте. Или нет? Хотя раньше Коснахан этого не замечал, теперь, когда в мозг ударила порция крепкого алкоголя, он понял, что пары незапятнанной славы, весь день пребывавшие в спячке, пробудились под действием спиртного и тоже ударили ему в голову, и пусть с виду он выглядел вполне трезвым, в плане охватившей его эйфории он ощущал себя так, словно выпил не две рюмки граппы, а все семь. Исчезли воспоминания о Франции, о разочаровании в Англии, о молчании в Швеции, о немецком издателе, скрывшемся в неизвестном направлении, о пренебрежении на родном острове Мэн – он будто и не выходил из кабинета Артура тем памятным утром в Нью-Йорке, когда с опаской спросил: «Артур, есть хорошие отзывы?» На что Артур ответил: «
Возможно, молодой итальянец общается сейчас с самим переводчиком. Драмголда Коснахана наконец-то перевели на язык Боккаччо и Мандзони, Кроче и Пиранделло, написавшего рассказ о полтергейсте! Коснахан вмиг позабыл о своей скорби по древнему языку в крошечном баре с дудящими на улице офиклеидами, которые смутно слышались и теперь, но издалека, словно из другого мира; видимо, музыканты играли где-то в другом месте. Ошеломляющее впечатление. И сам офис издательства «Гарибальди» столь же ошеломляющий, сколь и повод, приведший его сюда. Стены, увешанные картинами в тяжелых позолоченных рамах, обтянуты темно-красным атласом; потолки из какого-то резного полированного дерева, украшенные узкими золочеными рельефами, достигают в высоту футов тридцати. Огромный дубовый письменный стол, роскошные кресла. За открытой дверью – второй кабинет размером с небольшой железнодорожный вокзал, со штофными обоями нефритово-зеленого цвета, в остальном тоже выдержан в красно-золотых тонах, с резными, обитыми атласом креслами возле круглого резного стола. А вокруг Коснахана, в личном кабинете, расставлены книги издательства, которое, как и другие злосчастные конторы вблизи Дворца правосудия, специализировалось на переводах, но книги не в дешевых бумажных обложках, а в роскошных переплетах. И среди этих книг, если он сумеет ее найти, должна быть и его книга, только вот он так и не смог объяснить это молодому улыбчивому итальянцу. Коснахан действительно обнаружил одну книгу с кораблем на супере, которая могла быть «Сингапурским ковчегом», но при ближайшем рассмотрении оказалась сборником переводных повестей, включавшим «Тайфун» Конрада[117]. Нашлась и еще одна книга с подходящей обложкой, но, увы, это был «Ной» Андре Обе. И тут в кабинет вновь вернулся молодой итальянец.
После чего их разговор проходил, вероятно, в таком духе:
– Боюсь, ваше имя нам неизвестно. Я не могу выяснить, издаем ли мы вашу книгу, синьор.
– Но я же вам говорил… меня зовут Кенниш Драмголд Коснахан… вот оно, мое имя, на обложке книги у вас в руках. – Молодой человек отдал «Сингапурский ковчег» Коснахану, тот взял книгу в руки и чуть приподнял ее перед собой. – И вот эта книга, которую вы напечатали.
– Прошу прощения, синьор… Напомните, как она называется. – Молодой человек вывернул шею и еще раз взглянул на обложку, заинтересованно и как бы неодобрительно, будто название отнюдь не заслуживает внимания, но в то же время, хотя он прекрасно говорил по-английски, словно не прочь пополнить свой лексикон новым словом. – Ковчег? Ковчег?
– Да, «Сингапурский ковчег». Вы его напечатали – вы, издательский дом «Гарибальди».
– Нет, синьор. У нас нет на складе такого «Ковчега».
– На складе! Вы же издательство, а не книжный магазин. Или я снова что-то напутал?
– Да, синьор. Боюсь, тут какая-то ошибка, – сказал молодой человек. – Мы издаем переводную литературу, только самые лучшие вещи… возможно, вам нужно другое издательство… «Пикколи». Да, их офис тоже здесь неподалеку, на берегу Тибра. Прямо напротив Дворца правосудия.
Коснахан поморщился:
– Я
– Да, но
– Вы заплатили мне в долларах!
– А, вы хотите обменять американские доллары! Какую именно сумму? – вежливо осведомился молодой человек.
– Я не хочу ничего обменивать… Tusen takk…[118] muchas gracias, señor[119], – терпеливо уточнил Коснахан. – Вы уже заплатили мне в долларах. Аванс за мою книгу. Согласно моему договору, книга должна быть не только переведена на итальянский язык, но и выйти в свет еще месяц назад. Разумеется, я понимаю, что весь тираж может быть уже распродан. Но мне непонятно, как могло получиться, что вы не слышали ни обо мне, ни о моей книге. И вовсе непонятно, синьор, почему, черт возьми, если дела обстоят именно так, вы вообще заплатили мне за эту чертову вещь…
– У вас есть с собой экземпляр договора, синьор? – столь же терпеливо спросил молодой итальянец, надевая очки.
– Именно это я и пытался вам объяснить, – сказал Коснахан. – Я забыл свой экземпляр дома, в Америке, и не мог вспомнить ваш адрес. Забыть ваше название было бы странно, и, когда оказался на Корсо-Умберто, я вспомнил и адрес. Правда, как выяснилось, вы находитесь на улице Оффичино-дель-Викарио, и я предположил, что вы, наверное, переехали.
– Нет, мы не переезжали. Видите ли, в чем дело, синьор, у нас здесь филиал.
– Филиал…
– Да, главный офис у нас в Турине. Вот где вы ошиблись. На Корсо-Умберто, в Турине…
– В Турине… Прошу прощения. Raad erbee cheauys oo eh, hassys eh![120]
Кенниш Драмголд Коснахан шагал по злосчастной, иллюзорной Корсо-Умберто, которая была не в Турине, по узкой Корсо-Умберто с ее грохочущими переполненными троллейбусами и тротуарами шириною в два фута, так что на них шагу не ступишь из-за толпы, но и сойти на дорогу нельзя, иначе наверняка попадешь под автобус, они тут носятся как угорелые, на жуткой скорости один за другим, о чем он писал Лави – хотя вспомнил об этом только теперь. Впервые в жизни Коснахан не только утратил все чувство юмора, но и впал в настоящее отчаяние.
В какой-то мере, полагал он, после всего, что уже успело произойти, он был готов к такому повороту событий. Собственно, все к тому и вело: музыканты с офиклеидами, которые удалились, как только он подошел к бару, священники из зала мумий, которые его не узнали, ласточки, которых он мысленно сравнивал с летучими мышами, и многое другое. И все-таки эта последняя неудача была едва ли не хуже всего остального, даже хуже того, что он не встретил никого из знакомых, ведь он думал, что уж в издательстве «Гарибальди» его имя должно быть известно, но там слыхом не слыхали ни о нем, ни о его книге. Да, сей нелепый визит – и это лишь филиал! «В каком земных соблазнов храме»[121], в каком Дворце дожей в таком случае должен располагаться главный офис в Турине? – настолько выбил его из колеи своей предельной и лукавой тщетой, что он уже не смотрел, куда идет, и даже о дорожном движении не беспокоился.