Малькольм Лаури – Услышь нас, Боже (страница 29)

Я закончил свои дела здесь и постараюсь добраться до Рима quam celerime[104], если ты еще там. Мне сообщили, что твои итальянские издатели были бы рады получить дополнительный биографический материал (подробности о семье, улицах, домах, славных предках – итальянцы такое любят) для рекламной кампании книги, Arrivederci[105] и передай Лави мои поздравления с успехом спектакля – АРТУР. P. S. Надеюсь, ты уже весь в работе над новой книгой.

Это вроде бы наводило на мысли, что книга так или иначе будет издана на итальянском, хотя – тут сердце Коснахана пропустило один удар – он не смел поверить… И Артур надеялся, что он работает над новой книгой! Но принял ли Арт во внимание все перечисленные выше сложности? А он сам? Ведь присутствие Коснахана в Европе объясняется прежде всего безотчетным, но огромным желанием найти себя, после стольких былых неудач, и увидеть свое произведение переведенным (уже слово «переведенный» имело для него некий мистический флер) на другие европейские языки. Отчасти это объяснялось тем, что в самом начале жизненного пути Коснахан обитал в замкнутой лингвистической глухомани. То есть в первые годы жизни был полностью изолирован от английского языка. Но это еще далеко не все. Близлежащий Уэльс встретил его языком подлинно кельтским, однако не поддающимся пониманию – диким, величественным, басовитым и друидическим, со словами такими же длинными, как и тамошние железнодорожные станции. Английский он выучил позже, в Ливерпуле, мрачном соседнем городе, и для его мэнского уха, хоть и привычным к многообразию акцентов, он звучал не менее жестко и чуждо, чем язык тибетских жрецов, крутящих молитвенные колеса. И пусть его удручала необходимость изучать этот чуждый язык вплоть до полного усвоения, для него было огромной победой не просто овладеть английским, но овладеть им так мастерски, что результат будет переведен – на какой язык? На французский? Коснахан и Флобер! В этом есть что-то величественное, героическое. А итальянский – еще грандиознее, еще благороднее. Драмголда Коснахана переведут на язык Данте, Гарибальди и Пиранделло! Стало быть, можно сказать, он действительно находился здесь, в Европе, поскольку здесь его должны перевести, и с нетерпением ждал, когда сможет поделиться с женой этой радостью.

Примерно так, вспоминал Коснахан, было в Париже, где, ошибочно направленный к своим французским издателям на последний этаж какого-то мрачного здания без лифта, он поднимался пешком на пятнадцать лестничных маршей и едва успевал зажечь свет на очередном этаже, как лампы на всех остальных этажах предательски гасли, а когда все же взобрался наверх на нетвердых от усталости ногах, задыхаясь от страха упасть в темноте и пролететь семьдесят футов до каменных плит во внутреннем дворике, ведь перил на лестнице не было, и там, наверху, рассчитывая на помощь, постучал в первую попавшуюся дверь, из-за которой доносились не то истошные крики, словно там кого-то убивали, не то сдавленный смех; он стучал и стучал, но ему не открывали, а минут через пять в темноте, сравнимых разве что с мучительными минутами альпиниста, застигнутого бурей на голом отвесном утесе, в здании с треском зажглись все лампы, раздался свист, по каменной лестнице с лязгом и грохотом поднялись пятнадцать вооруженных усатых жандармов, словно сошедших со страниц Золя, арестовали его и в автозаке доставили в ближайший полицейский участок, где у них вскорости обнаружились общие интересы к футболу и регби, и едва жандармы узнали, что Коснахан когда-то играл полузащитником в матче с «Расинг клоб де Франс», они вмиг стали большими друзьями. В конце концов Коснахан не только покинул Бастилию Седьмого округа с некоторой неохотой, ведь тамошние казематы показались ему гораздо уютнее и веселее его номера в местной гостинице, но и решил, что ни в одной стране мира арест не доставляет такого удовольствия, как здесь, во Франции.

Хотя в том парижском инциденте присутствовало и что-то неблаговидное, предвещавшее великое разочарование, о чем он в Риме почти позабыл. В первый день, когда он шагал к Форуму по вот этой освещенной солнцем улице, его не оставляло ощущение, что перевод на итальянский язык такого мэнского автора, как он, и то обстоятельство, что он, этот автор, очутился сейчас в Вечном городе, – явление столь поразительное, что его следовало бы обозначить приветственным выстрелом из пушки с монумента Виктору Эммануилу!

Но так получилось, что, имея при себе экземпляры французского, шведского и немецкого договоров, он почему-то не взял с собой итальянский договор, и теперь, позабыв адрес своих издателей и даже название издательства и испытывая определенные сложности с наведением справок, совершенно запутался в указаниях и позволил направить себя не в ту контору, располагавшуюся прямо на берегу Тибра и оказавшуюся вроде как дистрибьюторской фирмой – в здании, напоминавшем огромный сарай или склад, сотрясаемый гулом печатных прессов, словно цех типографии какой-нибудь американской газеты; такое возникало впечатление, хотя, возможно, это был просто титанический грохот трамваев неподалеку, на кольцевом маршруте «Чирколаде синистра»; и в конце концов трудности, связанные с поисками этого места, и невероятная сложность объяснить, зачем он пришел (когда он сумел кое-как объясниться, его немедля сочли тайным агентом черного рынка и заманили в какую-то подсобку, где он очутился среди стопок других американских переводов, которые огромными пачками постоянно увозили на тележках прочь и среди которых он невольно высматривал свой роман, не оставляя слабых попыток все-таки прояснить ситуацию, но все итальянцы – в том числе старый нищий, и случайно забредший с улицы продавец лотерейных билетов, и парнишка, норовивший обчистить его карманы, – уверяли, что все, о чем он толкует, ну никак невозможно), настолько его обескуражили, что, выйдя на улицу и увидев прямо напротив Дворец правосудия, наваждение, заключавшее в себе некое воспоминание, в котором сейчас сквозила только угроза, он вдруг почувствовал себя совершенно измученным и выждал целых три дня, прежде чем повторил попытку отыскать издательство.

Сейчас, шагая по Корсо-Умберто, он вспомнил, что издательство называется «Гарибальди», удивительно, как вообще можно такое забыть; в Риме всего два издательства, выпускающих переводную литературу, и офис «Гарибальди», как выяснилось, располагался теперь на улице Оффичино-дель-Викарио, куда они, видимо, переехали с Корсо-Умберто; это название он тоже вспомнил из своего договора; сегодня утром он потратил почти полчаса, пытаясь до них дозвониться с помощью любезной padrona di casa[106], и узнал, что офис откроется для посещения не раньше четырех часов пополудни.

Требуется еще подождать – Коснахан звонил около часу дня, – но выполнение поставленной задачи пусть даже наполовину уже стало для него достижением. К тому же надо хоть немного подготовиться.

– Хоть что-то ты сделал, Коснахан, мой мальчик…

– Но что я сделал, Драмголд? Книга уже умерла, разве нет?

– Умерла, Коснахан? Да ладно! Вот увидишь, когда выйдет на итальянском, она станет сенсацией!

Рим, размышлял он, впадая в тихую паранойю… Как прав был тот историк, которого все-таки не мешало бы почитать: успех располагает к небрежности, иными словами – к самоуспокоенности и лени. И разве сегодня днем он не гонялся за тревожным проблеском мимолетной славы? Что скрывалось за этими «дополнительными биографическими материалами», о которых писал Артур и которые он уже мысленно составлял для «Гарибальди», дав себе на подготовку три часа, более-менее достаточных, чтобы обозначить сюжет «Войны и мира»? Если так пойдет дальше, нетрудно представить себе свое второе «я», бредущее по Европе за этим ignis fatuus, бесовским блуждающим огоньком, в Финляндии, Германии, Швеции, и бог знает чем все закончится: возможно, преследуя своего немецко-швейцарского переводчика аж в самой Южной Америке, он вообще не вернется домой.

Чего же он добивается? Неужели так стремится к признанию, о котором никто и не подозревает? Ему будет достаточно одного доброго слова или даже не слова, а какого-то знака, благосклонного взгляда, который сказал бы ему, как говорили в Америке, что в его ниспровергнутой книге все же присутствует определенное мастерство. Не того ли он ждал и в Европе? Может быть, по жестокой иронии судьбы ему, уроженцу острова Мэн, а ныне «успешному американцу» и «напыщенному капиталисту», дано на собственном опыте – перед презрительным судом европейских сородичей, чьи утробы набиты американской тушенкой, а кока-кола буквально течет из ноздрей, – испытать пресловутый «европейский холодный прием»?

Проклятый Модди Ду![107] Но чего еще, кроме этого доброго слова, он ждал? Безусловно, в Америке он даже узнал, какие преимущества можно извлечь из «мгновенного успеха» (как будто «английскому» имигранту незнаком американский холодный прием!), – люди, не дававшие ему в долг, когда он сидел без гроша, теперь все разом звонили ему в любое время дня и ночи, предлагая займы, люди, которые раньше вообще с ним не разговаривали, теперь наперебой стремились к общению, слали ему из Голливуда телеграммы: «Это хорошие деньги, Коснахан, большие деньги», – а когда понимали, что денег нет или есть, но совсем не такие большие и что его слава не так велика, как они думали сначала, то сразу же переставали звонить и писать; люди, прознавшие, что он едет в Европу, тут же стремились с ним подружиться и предлагали пятитысячные купюры французских франков в обмен на доллары – эти купюры у него изъяли на таможне как незаконно ввозимую валюту и не вернули, так что на выходные в Париже он остался на мели; писатели, которые раньше даже не взглянули бы в его сторону, теперь выражали желание посмотреть на него или хотели, чтобы он безвозмездно что-нибудь написал для их литературных журналов, один именитый канадский писатель, напротив, снизошел до заявления: «Конечно, я не читал вашей книги, Коснахан», а одна дама, тоже писательница, причем весьма состоятельная, с которой он познакомился в баре еще до женитьбы, всерьез претендовала на двадцать пять процентов прибыли от продаж «Сингапурского ковчега», потому что лет десять назад Коснахан пошутил, что если когда-нибудь напишет успешную книгу (тогда это казалось весьма маловероятным), то, черт возьми, отдаст ей четверть всей прибыли, и – что куда хуже – оставил расписку как ненадежное, но безжалостное свидетельство своего опрометчивого обещания. Все это он пережил, более того, пережил и простил или же попытался простить. В конце концов, что может раздражать и тревожить сильнее, чем личный знакомый, внезапно сделавшийся знаменитым? В какой-то мере он стал знаменитым специально для нас, разве нет? Да, лет десять назад он хотел с нами выпить, а мы отказались и не удосужились ответить на его письма, но что нам мешает возобновить общение с того места, где мы остановились? Разве он не оправдал или, напротив, не вычеркнул в одно мгновение все, чего мы не сумели добиться в жизни за это время? В самом деле, не лучше ли нам возобновить отношения с ним для его же блага, ведь мы его знаем, знаем его неуемную расточительность, и, если не придем к нему первыми, уже очень скоро – не успеешь и глазом моргнуть – он опять останется без гроша, как в те прежние времена, когда мы водили знакомство, а кроме того, у нас есть для него как раз такая работа, которая сделает имя нам и заодно придаст дополнительный блеск его имени, – все это Коснахан испытал на себе, как, впрочем, и истинное великодушие тех немногих людей, которые искренне в него верят, тех немногочисленных рецензентов, которые и вправду имеют в виду то, что пишут, и настоящих друзей вроде Артура, Сиуарда и Билла. Но все, кто в него верит, остались в Америке, а здесь, в Европе, – вновь эта необъяснимая, чуть ли не детская обида, но такая глубокая, что она не может быть беспричинной и глупой, – он не услышал ни единого доброго, сердечного слова, вообще ни единого слова, разве что (не считая приветствия от Ильяма Дона) по телефону от брата Мэтта, во время единственного междугородного разговора, который после двух первых серьезных и ясных минут состоял в основном из повторов единственной фразы: «Что ты сказал? Повтори, я не расслышал…» – и периодически прерывался непонятно откуда идущим посторонним голосом, твердившим по-немецки сквозь помехи на континентальной линии что-то вроде: «Nicht so besonderes schlecht!»[108] или «Hamburger Beefsteak mit zwei Eiern und Kar-toffelsalat»[109] – ну что за черт?!