Малькольм Лаури – Услышь нас, Боже (страница 20)
Молитва Пресвятой Деве, покровительнице всякому, кто есть один как перст.
Вот Пресвятая Дева, покровительница всякому, кто есть один как перст.
И всякому моряку в плавании.
И всякому безнадежному и отчаянному предприятию.
Молитва за трех сальвадорцев. За одного венгерского спортсмена. И за троих мингеров ван Пеперкорнов.
Тяжкая участь англичанина, на самом деле шотландца, или норвежца, или канадца, или негра из Дагомеи в душе, женатого на американке, в данный момент находящегося на терпящем бедствие французском судне, построенном американцами, и наконец осознавшего, что он – мексиканец, грезящий о белых скалах Дувра.
Загадочное возражение против смены религии. Но пусть мир начнется с чистого листа. Устроим всеобщую амнистию (пусть она распространится даже на громил, сотрудников мексиканского иммиграционного ведомства, школьных учителей и, наконец, на меня самого, который до нынешней минуты ни разу не выступил против повсеместной смерти-в-жизни). Слишком уж велика вина общества в глазах Бога, чтобы привлекать отдельного человека к ответственности за преступления против того же общества, какими бы тяжкими они ни были: преступления человечества в целом – этот человек, он есть осел[82] – всегда были хуже.
День на острове Боуэн, где мы нашли бронзовые колокольчики и видели уток-каменушек.
Молитва за Эйнара Нильсона, который провожал нас в дорогу, распевая «Шенандоа».
«И от вселенной, летящей кружась сквозь пространство, пенье неслось». (К.Э.[83])
Человеческое тщеславие поистине ужасает, оно сильней страха, хуже, чем та история у Шопенгауэра.
Сигнал SOS по соседству. Battement de tambours!
Боже, храни Короля-Рыбаря.
Не знаю, что творится на палубе. И ничего нельзя сделать, совсем ничего, ведь все совершенно не так, как ты себе представлял. Тем не менее, размышлял Мартин, рано или поздно в таком положении оказывается каждый писатель. Наденьте спасательный жилет, проденьте руки в плечевые ремни. Да ни в жизнь! Я все равно не смогу, даже если попытаюсь. У меня всегда были сложности с такими вещами. Надо надеть спасательный живет на Примроуз, подумал Мартин. Но Примроуз, жуя сэндвич, уже решила вернуться на мостик. А мы тем временем выпиваем. Пошло хорошо, хоть и странно.
à ce signal[85]:
– Возвращайтесь в свою каюту.
– Оденьтесь теплее.
– Наденьте спасательный жилет и четко следуйте указаниям членов экипажа, которые сопроводят вас к спасательным шлюпкам с подветренной стороны…
Сигнал «Покинуть судно»… В таком шуме его все равно не услышишь.
Мартин поклялся, что если останется в живых, то никогда больше не совершит ни единого предосудительного поступка или великодушного, но по скрытым корыстным мотивам. Главное, потом
…Жалко, нет с нами старины Харона…
Примерно как наш рулевой механизм.
…закон серийности, теория совпадений.
Как чудны ночи, что подобны этой… и т. д.
Боже правый – кажется, судно вновь слушается руля.
И Старый Мореход видит свою отчизну.
И собственным примером учит он людей любить и почитать всякую тварь, которую создал и возлюбил Всевышний.
Второй помощник, смеясь, говорит Примроуз: «Всю ночь мы спасали вам жизнь, мадам».
Рассвет, и альбатрос, райская птица, парит за кормой.
À 9nds. arrivée Bishop Light, Angleterre, le 17 Dec. vers 11 H.[86]
…Пароход «Дидро» вышел из Ванкувера 7 ноября – вышел из Лос-Анджелеса 15 ноября – курсом на Роттердам.
Странное утешение, даруемое профессией
Сигбьёрн Уилдернесс, американский писатель, знакомящийся с Римом на гугенгеймовскую стипендию, остановился на ступенях над цветочным киоском и, поглядывая на дом перед собой, начал записывать в черную записную книжку:
Il poeta inglese Giovanni Keats mente maravigliosa quanto precoce mori in questa casa il 24 Febraio 1821 nel ventiseesimo anno dell’eta sua.
Тут, внезапно занервничав и поглядывая теперь не только на дом, но и через плечо – на церковь Тринита деи Монти, на продавщицу в цветочном киоске, на римлян, спускающихся и поднимающихся по лестнице или проходящих внизу по площади Испании (хотя война кончилась уже несколько лет назад, он опасался, как бы его не приняли за шпиона), он как мог нарисовал лиру, такую же, как на могиле поэта, которая была изображена на доме между итальянскими строчками и их переводом.
Затем он быстро добавил слова, которые были под лирой:
Молодой английский поэт Джон Китс умер в этом доме 24 февраля 1821 года в возрасте 26 лет.
Закончив, он сунул записную книжку и карандаш назад в карман, еще раз посмотрел вокруг более пристальным, более испытующим взглядом, который, однако, был порожден таким тягостным беспокойством, что он ничего не видел, и который долженствовал заявлять всем: «Я имею полное право делать это», или: «Раз уж вы видели, как я это делал, то ладно, я и правда своего рода сыщик, а может быть, даже своего рода живописец», спустился по оставшимся ступеням, еще раз дико оглянулся по сторонам и со вздохом облегчения, как человек, отходящий ко сну, вступил в утешающий сумрак дома Китса.
Там, едва поднявшись по узкой лестнице, он почти сразу же был остановлен табличкой в стеклянной витрине, гласившей:
Остатки ароматических смол, которые использовал Трелони, когда он кремировал тело Шелли.
И эти слова, поскольку его записная книжка, которой он уже вновь вооружился, ощущалась здесь вполне санкционированной, он тоже списал, хотя ничего не добавил о самих смолах, они в целом ускользнули от его внимания, как и сам дом: была эта лестница, был балкон, было темно, было много картин, и эти стеклянные витрины, и все походило на библиотеку (в которой он не увидел своих книг) – вот чем примерно исчерпывались незафиксированные впечатления Сигбьёрна. От ароматических смол он перешел к другой реликвии, брачному свидетельству того же поэта, и также снял с нее копию, причем писал уже быстро, потому что его глаза привыкли к тусклому освещению:
Перси Биши Шелли из прихода Святой Милдред, Бред-стрит, Лондон, вдовец, и Мэри Уолстонкрафт Годвин из города Бата, девица, несовершеннолетняя, были обвенчаны в этой церкви с предъявлением разрешения на брак и с согласия Уильяма Годвина, ее отца, в этот день тридцатого декабря одна тысяча восемьсот шестнадцатого года мною, мистером Хейдоном, младшим священником. Этот брак был заключен между нами
Перси Биши Шелли
Мэри Уолстонкрафт Годвин
При сем присутствовали:
Уильям Годвин
М. Д. Годвин.
Под этим Сигбьёрн таинственно добавил:
Немезида. Брак утонувшего финикийского моряка. Вообще немного не к месту. Грустно – глядя на подобное, чувствуешь себя свиньей.
Затем он быстро отошел – но не настолько быстро, чтобы не задуматься чуть-чуть уязвленно, почему, если его книгам нет причины стоять тут, на полках над ним, этого оказались достойны «In Memoriam», «На Западном фронте без перемен», «Зеленый свет» и «Определитель птиц Запада», – к другой витрине, со вставленным в рамку и неоконченным письмом, по-видимому, от Северна, друга Китса, которое он тоже переписал: