Малькольм Лаури – Услышь нас, Боже (страница 19)
…Глубоко переживая свое невежество относительно природы текущего кризиса, Мартин утешался мыслью, что это все потому, что пароходы класса «Либерти» не похожи на старые суда, где всегда видно, что происходит, а здесь все закрыто и призрачно, повсюду почти кафкианская замкнутость, так что в каюте старшего артиллериста, хотя она соединяется с мостиком, ощущаешь себя как на верхней палубе речного колесного парохода на линии Фолл-Ривер, иными словами – в полной оторванности от всего; но что бы он себе ни говорил, это казалось лишь составной частью его огромной изоляции, чем-то сродни испытанию на предел прочности…
Все, кто встречает Примроуз, в один голос уверяют, что у нас полный порядок и беспокоиться не о чем. Ее вряд ли обманешь, но она притворяется, будто верит. Она – хороший моряк, с аппетитом ест сэндвичи, ведь горячей еды уже два дня не было, и наблюдает за штормом с нижнего мостика. А что еще делать? На койку не ляжешь – сразу же сбросит на пол. Бедные сальвадорцы, венгерский спортсмен и мингеры Пеперкорны еле живы от морской болезни, и ничем им не поможешь. Однако наш запас рома в кои-то веки разом приобретает масштабы общественной пользы. Второй помощник докладывает, что все спасательные шлюпки по правому борту разбиты. По идее, такого нельзя не заметить, но мы не заметили, почему-то. Одна шлюпка по левому борту еще уцелела – côté à l’abri du vent[76]… и т. д. Руль на нижнем мостике опять заработал.
…Шторм, зрелище с мостика – парализующее, судно мучительно продвигается по волнам белого вздыбленного огня, после каждого удара брызги пены взвиваются вверх, выше фонаря на фок-мачте.
Она говорит: все при исполнении, кроме первого помощника. Он спит! Шкипер послал человека его разбудить. Не получилось. Наконец шкипер взъярился и пошел поднимать его сам. Его трясут и кричат ему в ухо, но Андре говорит: «Он лежит трупом».
Абсолютная чернота и взбесившаяся вода повсюду вокруг. Снова проблемы с рулевым механизмом. Жуткое зрелище: полностью бесполезный штурвал крутится сам по себе, судно мечется, как летучая мышь, вырвавшаяся из ада. Или мне это приснилось?
Корабль словно выпрыгивает из воды, сотрясается до основания.
По возвращении в каюту старшего артиллериста мне вспоминаются слова Джеральда[77]: «В любой непонятной ситуации пиши заметки для памяти». Вот я и пишу… Смерть можно сравнить с отвергнутой рукописью. Мой дед утонул с вверенным ему кораблем – придется ли мне, внуку, повторить его судьбу? Впрочем, корабль не мой… Так что мне вроде бы незачем идти ко дну. На самом деле получится даже неловко. Неуважительно по отношению к шкиперу. Название для рассказа: «Последний аперитив».
Мартин решил, что подобные идиотские мысли – всего лишь защитный механизм, чтобы в состоянии вынужденного бездействия заглушить беспокойство о Примроуз. Это беспокойство, если дать ему волю, превращается как бы в прививку от невыносимой и устрашающей скорби, вправду подобной штормовым волнам…
Примроуз, смеясь, умудряется крикнуть мне: «Знаешь, у меня вдруг родилась идиотская мысль. Если нам придется спасаться в шлюпке, лучше не надевать шубу – не хочу портить такую красивую вещь!»
К слову, спасательных шлюпок у нас больше нет.
Нет смысла даже пытаться забраться на койку – нас сразу сбрасывает на пол.
Другой способ противостоять смерти – представить ее в образе сотрудника мексиканского иммиграционного ведомства: «Здрасте. Что с вами такое? Вид у вас нездоровый, словно вы проглотили козла Пэта Мерфи и у вас из задницы торчат рога»[78].
(Именно так один старый рыбак с острова Мэн заявил капитану лайнера, который не только чуть не протаранил его баркас, но еще и начал орать, багровея лицом, мол, ты сам виноват, что не убрался с пути. Примроуз смеется, ей нравится эта история. Вообще такая история заставит смеяться и самого Господа Бога, как мне всегда представлялось. Возможно, именно эта шутка – я сам услышал ее от одного рыбака, уроженца острова Мэн, – послужила основой для той угрозы в «Моби Дике», не помню, кому она принадлежит, Билдаду? – «Да я… я… я живого козла проглочу, со шкурой и рогами!»[79])
Наш дом. Невероятные, хрустально прозрачные дни порой в декабре. Такое сияние для декабря. Небесные пейзажи. Внезапно колокольный звон в тумане. Хотелось бы, чтобы он не остался ничейным, чтобы кто-то там жил, не боясь выселения.
Спасибо, что не
На самом деле, как я теперь понимаю, многие жизни были спасены непогодой, не позволявшей покинуть судно.
Три сигнала SOS одновременно. Радио за стеной трещит, как малая буря внутри большой. Радист говорит – сколько часов назад? – что костариканский танкер тонет уже третий день. Греческое и финское суда тоже терпят бедствие. Теперь еще и панамское. Греческое называется «APIΣTOTEΛHΣ», видимо, чтобы скрепить наше единство, поскольку судьба самого Аристотеля не лучший пример. (На заметку: Аристотель предположительно утопился.) Мы все далеко друг от друга, и все отчаянно нуждаемся в помощи. Тем не менее утешительно знать, что мы не одиноки. По всей видимости, это один из сильнейших штормов в Атлантике за всю историю. Хотя поступающие сообщения по-прежнему «не предназначены для навигации».
Вентиляционные шахты поют в неистовой органной гармонии: «Услышь нас, Боже, с горней высоты!»
…Ни одно судно долго не выдержит такой бури – на пароходе старого типа половина команды была бы отрезана на полубаке. У нас отрезаны пассажиры, бедняги-сальвадорцы и проч.
Популярные заблуждения о французах, в том числе о матросах и офицерах этого судна (послание в бутылке):
…Что они в подавляющем большинстве гомосексуалисты. (На борту нашего корабля таких вроде бы нет. Хотя француз, как известно, способен жить счастливо и гармонично даже с самкой жирафа, не привлекая к себе внимания.)
…Что они в подавляющем большинстве неверны своим женам. (У всех женатых матросов и офицеров, с которыми я разговаривал, есть одно общее желание: вернуться домой к Рождеству и встретить праздник в кругу семьи. Хотя, может быть, это стремление присуще женатым морякам.)
…Что они злые. (Ваша консьержка, возможно, и злая. Мадам П. П. именно такова.)
Как бы тяжко им ни было, какие бы лишения они ни терпели, я уверен, ни в самой Франции, ни где-либо еще вы никогда не встречали француза, который являл бы собой столь же печальное зрелище отчаяния и деградации, какое мы практически ежедневно наблюдаем на улицах канадского Ванкувера, где у вас на глазах разваливается на части человек, отвернувшийся от природы, не имеющий ни наследия красоты, ни веры в цивилизацию, где Бог стал стиральной машиной американского производства или автомобилем, каковой этот человек не желает водить как положено, и не обладающий американским размахом, что проистекает из веры в сам акт укрощения природы, поскольку Америка, исчерпав запасы природы для укрощения, обращает свой взор к Канаде и Канада чувствует себя загнанной в угол, хотя отдельно взятого канадца можно охарактеризовать как борца за охрану природы, раздираемого внутренними противоречиями. Эти сведения не предназначены для навигации. Может быть, в Канаде такая крайность вовсе не зло и предвещает рождение новой мудрости в этой стране, за что ей будет благодарна сама Америка.
…Что они плохие матросы. (Даже Конрад в своем самом язвительном настроении признал в «Корсаре», что они в числе лучших.)
…Что у них нет чувства юмора либо оно слишком плоское, грубое или попросту никакое. (Всегда найдутся любители «поржать в кресле Рабле»[81].)
Проспер Мериме писал то же о шотландцах. И об американцах, которых сажали за разные столики на Ривьере (во время Гражданской войны в Америке), «чтобы они не сожрали друг друга». Подобные заблуждения относятся также к американцам, британцам, евреям, мексиканцам, неграм и т. д. Вот пример универсального юмора, который оценят на любом языке: Гризетта бесится в течке.
Самый большой недостаток французов: они друг друга не слышат. Неудивительно, что их правительства падают одно за другим – или, вернее, они все говорят слишком много, причем одновременно и, наверное, поэтому даже не слышат грохота падений.